Дипломная работа на тему "Взаимосвязь самооценки личности и совместимости супругов"

ГлавнаяПсихология → Взаимосвязь самооценки личности и совместимости супругов




Не нашли то, что вам нужно?
Посмотрите вашу тему в базе готовых дипломных и курсовых работ:

(Результаты откроются в новом окне)

Текст дипломной работы "Взаимосвязь самооценки личности и совместимости супругов":


Вступление

Психопатии – это врожденные или приобретенные при повреждении мозга до третьего года жизни патологические (болезненные) характеры. Психопат – человек с патологическим характером – несомненно, нездоровый человек, хотя и не душевнобольной в узком смысле слова. Практическая разница заключается здесь в том, что психопат, страдая от болезненных свойств характера, тем не менее способен, как правило, руководить своими поступками и в случае, например, преступ ления признается судебно-психиатрической экспертизой вменяемым. Психопата, за редким исключением, нельзя против его воли поместить в психиатрическую больницу, как это вынужден иногда делать психиатр с душевнобольным в остром состоянии, дабы, например, спасти его от самоубийства. В то же время некоторые психопаты страдают душевно даже сильнее, чем душевнобольные, поскольку психоз обычно содержит в себе защитную неспособность полно, цельно оценивать и переживать свое состояние.

Существуют разные типы психопатов.

Одни психопаты отличаются взрывами гнева, склонностью к болезненно-жестокому двуличию, интригам. Они затрудняют жизнь прежде всего людям, с которыми имеют дело, а затем уже страдают сами, например, вследствие служебного конфликта.

Другие психопаты мучаются прежде всего сами, например, из-за своей болезненной застенчивости, нерешительности, чрезмерной склонности к тревожно-нравственному «самокопанию». Уже вследствие этого страдают и их близкие.

Третьи в равной мере сами мучаются из-за своего характера и мучают других.

Важно, однако, что не всякая взрывчатость или застенчивость психопатическая, болезненная. Слово «психопат» нередко приходится слышать, например, в людских ссорах, и чаще всего оно имеет здесь житейский ругательный смысл, равняется слову «хулиган». Нет, взрывчатость или застенчивость психопата пронизаны едким патологическим привкусом. «Ну, так страдать или так гневаться по пустякам может лишь больной человек!» – услышим мы такое замечание даже от человека, не имеющего отношения к медицине. По большей части мы не можем отчетливо сказать: нормальная, здоровая это раздражительность или патологическая. Но в явных случаях болезненность поведения, переживания психопата видит и ребенок.

Болезненность лежит четкой печатью на всем жизненном пути психопата, проявляется почти в каждом его поступке.

Психопатии относятся к области пограничной (малой) психиатрии, к пограничным состояниям – на границе между душевной болезнью (в узком смысле) и нормой. Большая же психиатрия охватывает прежде всего психозы – душевные заболевания с галлюцинациями, бредом, острой тоской и т. д. К пограничным состояниям (в широком смысле) относятся также хронический алкоголизм и наркомании; заболевания, вызванные психической травмой, – реактивные состояния (без острой психотики – галлюцинаций, бреда, глубокой тоски); неврозы и патологические развития; неврозоподобные и психопатоподобные формы большой психиатрии (неврозоподобная шизофрения, неврозоподобные картины органического заболевания мозга и т. д.).

Реактивное состояние есть болезненное состояние, в картине которого отчетливо звучит содержание психической травмы. Больной в реактивном состоянии отвечает на травму болезненно, но как бы общечеловеческим, всем понятным образом: например, болезненной тоской – на смерть близкого человека, крах карьеры; патологическим боязливо-подозрительным состоянием – на угрозы и запугивания; ипохондрическим состоянием (опасливой сосредоточенностью на своем здоровье) – на тяжелую, смертельную болезнь другого человека или чтение медицинской книги, скажем, о раке... Конечно, люди разных характеров по-своему тоскуют о какой-то тяжелой потере. Ипохондрические состояния также несут на себе характерологическую печать. Но все же тоска любого человека есть тоска, а боязнь всякого человека есть боязнь.

В противоположность реактивному состоянию в картине невроза содержание психической травмы не звучит отчетливо, а видится определенное конституциональное реагирование. Так, три разных по характеру человека на одну и ту же травмирующую обстановку могут болезненно ответить: один – стойкой раздражительной слабостью (неврастеническое реагирование), другой – навязчивым страхом за свое сердце (навязчивое невротическое реагирование), третий – истерическим параличом (истерия). Поэтому именно в клинике неврозов зародился и вырос психоанализ как попытка объяснить тайный смысл невротических симптомов какими-то неосознанными переживаниями.

Патологические развития – стойкие, малообратимые изменения в душевном состоянии человека, вызванные длительной психической травмой. Например, боязливо-угрюмый характер мальчика вследствие постоянной порки – за тройку и вообще малейшую провинность. Или хвастливость, высокомерие, чванство, убежденность в том, что он лучше всех и потому ему все можно, – в случае многолетней избалованности, воспитания, внушающего ребенку чувство собственного превосходства над другими людьми. Но и здесь известное значение имеют врожденные характерологические задатки: один в обстановке пьяных отцовских порок вырастает озлобленным зверьком, а другой – остро застенчивым тихоней.

Патологические развития в отличие от психопатий обусловлены главным образом дурным воспитанием. Здесь отмечается психологически понятная связь между содержанием патологических черт характера и условиями жизни, которые обусловили эти черты, и не только в детстве. Не будь этого дурного воспитания, этих тяжких жизненных обстоятельств, характер человека не сделался бы больным.

Психопат же психопатом рождается или становится им в младенчестве. Часто поэтому непонятно, откуда взялась в человеке в условиях хорошего воспитания болезненная застенчивость или злость.

Условия жизни, воспитание могут, однако, усилить или сгладить болезненный характер; нередко препятствуют выраженному проявлению, развитию психопатии.

Психопаты существуют с тех пор, как существует на земле человек. Современники известных психопатов с давних пор оставляют нам описания характеров, жизни этих людей. По-видимому, психопатами были Нерон, Пушкин, Дарвин, Сталин.

Трудно, конечно, ставить рядом имена тех, кто болезненно мучаясь с собою, совершал гениальные открытия, и тех, кто врезался в память человечества своими зверством, безнравственностью. Но все это есть лишь разные патологические черты характера.

Заказать написание дипломной - rosdiplomnaya.com

Уникальный банк готовых защищённых студентами дипломных проектов предлагает вам приобрести любые работы по нужной вам теме. Мастерское выполнение дипломных работ по индивидуальным требованиям в Уфе и в других городах России.

Подчеркну: хотя и следует относиться даже к безнравственному психопату терпеливо-доброжелательно с надеждой перевоспитать его, но там, где такой психопат рвется к власти, к преступлению, нужно быть с ним, по возможности, непримиримо-твердым, памятуя о горьких опытах жизни.

До середины прошлого века врачи либо относили психопатов к душевнобольным, либо считали их здоровыми, но трудными людьми. Развитие медицинской науки (в частности, судебно-психиатрической экспертизы) потребовало постановки диагноза «психопатия». Особенно много в клиническом исследовании психопатов, в описании различных психопатических типов и вариантов сделали классики мировой психиатрии Эрнст Кречмер (1888 – 1964) и Петр Борисович Ганнушкин (1875 – 1933).

Психопаты, как и больные психозами, отличаются не только душевными расстройствами, но и болезненными нервно-соматическими особенностями (например, бурность вегетатики в виде сердцебиений, кишечных спазмов, расстройства чувствительности и т. д.), по поводу которых они обращаются к врачу гораздо чаще, чем по поводу своего душевного состояния.

Как и все люди, психопаты с годами душевно меняются. Однако внутренняя, стержневая структура душевного склада их сохраняется. Так и здоровому часто в старости по душе уже иное, нежели в молодости, а все же он остается собой.

Биологические переломы человеческой жизни – половое созревание и климакс – психопаты обычно переносят труднее, чем здоровые люди.

Существует целая система психопатических типов. Каждому психопатическому характеру соответствует нормальный с подобным душевным рисунком, но без болезненной выраженности. Не всякий застенчивый, как и не всякий раздражительный человек есть психопат. Психопат прежде всего человек нездоровый, например, своей патологической застенчивостью, раздражительностью.

В работах по психопатиям отечественные авторы в проникновенно тонких, выразительных, наполненных клиническим раздумьем описаниях не имеют себе равных в мире, подобно тому, как не имеют себе равных русские психологические писатели (Достоевский, Толстой, Чехов), кстати, прежде врачей художественно изобразившие некоторые типы психопатов.

Глубокая, подробная клиническая группировка психопатий предложена отечественным психиатром Груней Ефимовной Сухаревой (1891 – 1981).

Г. Е. Сухарева говорит о трех группах психопатов.

Первая группа: психопатии, в основе которых – мягкая задержка развития, проявляющаяся прежде всего психической незрелостью (инфантилизмом).

Психический инфантилизм (детскость) – это сохранение в зрелом возрасте душевных черт детства. Нередко вместе с «детским» характером сохраняются и какие-то телесные черты детства, например, моложавость, детская подвижность, ловкость, пластичность, «детская» свежесть и в пожилые годы. Термин «инфантилизм» весьма широко вошел не только в медицину, но и в искусствоведение, литературоведение, означая живую, красочную, детски-непосредственную, наивно-нежную яркость творчества. Однако уместнее в этих случаях (но только не в детской психиатрии, психологии, не в исследованиях детского творчества) известный термин «ювенилизм» («юношескость» – от латинского слова), поскольку взрослые инфантильные личности – скорее, «вечные юноши», нежели «вечные дети», своею обычной тут неряшливой грубоватостью и усиленным сексуальным влечением.

К первой группе относятся, в частности, истерические и неустойчивые психопаты.

Вторая группа – психопатии, основа которых – искаженное развитие. Тут одни характерологические моменты задержаны в своем развитии, другие развиваются ускоренно, и психопатическая личность представляет собой часто весьма тонкую в своей болезненной выразительности структуру, основа которой наследственна. Это эпилептоидные, циклоидные, шизоидные, неврастенические, астенические, психастенические и ананкастические психопаты.

Третья группа – психопатии, обусловленные достаточно мягким повреждением мозга в утробе матери или в первые 2-3 года жизни.

Опираясь на эту классификацию, расскажу о различных психопатах.

Психопатии, обусловленные мягкой задержкой развития

Инфантильные (ювенильные) психопаты. Психическая незрелость (инфантилизм, ювенилизм) проявляется свойствами, нормальными и естественными для здорового ребенка и юноши.

Это прежде всего некоторое легкомыслие и «легкочувствие». Детству и юности свойственны известная неглубокость интересов и, значит, неустойчивость их, легкая переключаемость. Ребенок познает мир прежде всего живыми ощущениями и образами, не вникая в его сложность, без глубокомысленного, философского размышления. Пессимистические раздумья здоровой юности о смысле жизни также отличаются более театрально-художественным движением души, нежели философски-глубокой продуманностью.

Ребенок и юноша не способны глубоко, зрело переживать, например, смерть близкого человека. Тут больше внешне яркого, двигательного переживания (плач, трагические движения), весьма быстро проходящего, нежели стойкой, глубокой, но внешне тихой и малоподвижной тоскливости(1). Детские психиатры редко встречают такую же глубокую, цельную депрессию, как «взрослые» психиатры.

Мозг ребенка и юноши просто не способен по своей возрастной нежности, незрелости переживать горе по-взрослому, не способен серьезно тревожиться о завтрашнем дне. Дети и юноши нередко живут эмоцией настоящей минуты. Спрятав от родителей дневник с двойкой, соврав им, что дневники отдадут в понедельник, школьник легкомысленно думает: «Хоть в воскресенье повеселюсь, а в понедельник будь что будет!» И когда малыш, провожая отца или деда, говорит: «Прилетишь туда – позвони нам по телефону, а то еще вдруг авария с самолетом», – то это «отсутствие такта» есть лишь возрастное легкомыслие, неспособность по-взрослому, зрело тревожиться-переживать, почуять, осмыслить ужас возможной катастрофы, хотя бы и маловероятной, дабы не упоминать о ней вслух.

Итак, легкомыслие и легкочувствие, часто сопровождающиеся внешне громкой, шумной эмоциональной бурностью, здоровы для ребенка, в менее выраженном виде – для юноши. Нормальны они как особенность в непатологической форме и для здоровых людей инфантильного (ювенильного) склада. У инфантильного (ювенильного) психопата легкомыслие и легкочувствие, как и другие инфантильные свойства, проникнуты болезненностью. Такой человек, например, впервые встретив своего «незаконнорожденного» пятилетнего сынишку, ласково с ним играет, смешит его, поет ему песенку и чуть не плачет, расставаясь с ним, но быстро успокаивается чтением стихов в компании или, увлекшись, например, женщиной, не вспоминает сына месяцы, пока снова не встретит его, и тогда опять чуть не расплачется.

Другое яркое инфантильно-ювенильное свойство –красочность, образность мышления, склонность к ярким фантазиям с верой в истинность нафантазированного. В детстве почти все любят рисовать цветными карандашами и красками и удовольствие получают от яркости своих картинок. С годами, по мере созревания мозга мы все более «загружаемся» отвлеченным размышлением, блекнут краски наших рисунков, пропадает и желание рисовать. Тускнеет у многих людей и юношески-романтическая тяга к лирической поэзии, песням, походам, кострам и т. п.

Лишь у здоровых людей ювенильно-художественного склада и ювенильных психопатов остается на всю жизнь чувственно-образная манера познания мира. Подобно ребенку, искренне доказывающему, что он действительно видел, гуляя в сквере, медвежонка или бегемотика в луже, ювенильный психопат может слепо веровать в собственную ложь, корыстную и бескорыстную. У ребенка, однако, это норма, показатель возрастной склонности к фантазированию, у психопата же – патология, болезненно-инфантильная черта.

Еще одно инфантильно-ювенильное свойство – стремление находиться в центре внимания, стремление казаться значительным, дабы занимались тобой, восхищались или негодовали, но только не относились равнодушно. Здоровый ребенок нередко требует, чтобы смотрели, как он играет, любит выступать на сцене со стихами и танцами, негодует, если не удается «показать» себя. Настроение ювенильного психопата полностью зависит от того, восхищаются им или нет. Пусть хоть возмущаются, но только чтоб не оставляли его без внимания.

Наконец, еще одна ювенильная черта – упрямое стремление поступать вопреки советам и просьбам старших, начальников и т. д. Маленький ребенок часто стремится как будто нарочно делать все наоборот, вопреки просьбам взрослых: вытаскивает ящик письменного стола, когда не велят делать этого; не надевает калош, когда просят надеть, и надевает, когда просят не надевать. Бывает, приходится говорить ребенку, чтобы он что-то не делал, для того, чтобы он именно это сделал.

Этот здоровый (конечно, в мягких, нетрудных формах) детский негативизм, известный почти всем родителям, со временем превращается в возрастное юношеское петушество, «протест», когда молодой человек, бессознательно чувствуя еще свою душевную слабость, незрелость, пытается изо всех сил представиться взрослым, расправляет плечи и выпячивает грудь. Но за этой внешней «железностью» наблюдательный человек всегда ощущает слабость.

Шумно протестует юноша против малейших замечаний родителей, например, по поводу его костюма: родители-де ничего не понимают, они «люди старого века». И родители, памятуя собственную юность, должны научиться по возможности прощать эту возрастную упрямую склонность к протесту даже по пустякам, напоминающую грозно-срывающийся крик молодого петушка, который пытается прокукарекать, как взрослый петух, и так же пялит грудь, но от незрелости сбивается на писк.

Если это свойство остается и в зрелом возрасте и имеет привкус болезненности, то это психопатически-ювенильное свойство.

В детстве и юности у здоровых людей разных характеров все эти инфальтильно-ювенильные свойства проступают по-разному - в зависимости от основного душевного рисунка. Нередко они являют собой возрастное наслоение на характер, но в случае инфантильного (ювенильного) характера (психопатического или в рамках здоровья) эти свойства и есть основные черты характерологического рисунка, его ядро.

Внушаемость ювенильных личностей, их склонность подражать всему «оригинальному», совершенствуясь, шлифуясь, могут быть выражены в весьма тонких и красивых формах. Так, четырехлетняя инфантильная крошка кокетливо говорит взрослому мужчине: «Я вас давно не видела, и вы так изменились, так хорошо выглядите!»

Явление акселерации (ускоренного созревания) связано с ювенилизацией в том смысле, что именно ювенильные личности ускоренно созревают физически и своими формальными умственными способностями (память, объем знаний, способность элементарно обобщать, считать и т. п ). Обширные знания, особенно у подростка, создают для неопытного человека видимость ума. Однако сила ума прежде всего заключается в способности творчески мыслить. Как раз этого не хватает вместе с глубоким, серьезным чувствованием многим ювенильно-инфантильным натурам.

Они и физически складываются довольно быстро, после 16 – 17 лет мало изменяясь телесно, в то время как человек иного склада в эти годы еще неуклюж и угловат, как андерсеновский гадкий утенок.

Так называемая феминизация (оженствление) мужчин также тесно связана с ювенилизацией, поскольку «женственный» мужчина (понятно, без каких-либо серьезных эндокринных расстройств), как правило, ювенил.

Среди здоровых ювенильных людей (людей художественного типа, как называл их И. П. Павлов), видимо, гораздо больше женщин. В этом смысле и говорят, что женщины поэтичнее, романтичнее, эмоциональнее мужчин, красивее одеваются, так как любят нравиться. Стремлением нравиться проникнуто и милое женское кокетство. Многие женщины вообще в целом ближе к детству и юности, нежели мужчины. Само понятие «женственность» включает в себя эмоциональную живость, мягкость, лиричность, непосредственность, здоровое стремление обратить на себя внимание костюмом и т. п.

Ювенильные (художественные) люди особенностями своего склада больше склонны к живописи, театральному и поэтическому искусству и здесь, бывает, делаются незаурядными творцами. В случаях здорового художественного характера не следует говорить в медицинском смысле о незрелости, хотя эти люди душевным своим реагированием гораздо ближе к детству, юности, нежели люди мыслительного склада.

Инфантильная (ювенильная) психопатия обусловлена, как уже сказано, мягкой задержкой мозгового развития. Чаще всего это задержанное развитие наследственного порядка. Родственники ювенильных психопатов часто также отличаются инфантилизмом (ювенилизмом). Но бывает, что эту мягкую, без выраженных эндокринных расстройств задержку развития вызывают нарушения питания, какая-либо продолжительная отравленность (например, алкоголем) в утробе матери или в раннем детстве.

Существует несколько разновидностей ювенильных психопатов. Две главные среди них – неустойчивые и истерические психопаты.

Неустойчивые психопаты. Здесь на первый план выступает душевная неустойчивость.

Такой человек, подобно мягкой глине, не имея твердой конструкции собственных принципов, чрезвычайно податлив чужим влияниям, плохим и хорошим. Воспитание в духе безнадзорности, несомненно, способствует здесь утяжелению картины: без заботливого и строгого глаза, без «ежовой рукавицы» такой человек, как отмечал еще П. Б. Ганнушкин, быстро и легко спивается, ввязывается в воровскую компанию, запутывается в сексуальном разнообразии и т. п.

При всем этом он симпатичен, мягок, нежен, лиричен, нередко наделен есенинской любовью к животным. Искренне раскаявшись в своих проступках, горячо попросив прощения с крупными чистыми слезами, он через час после этого, встретившись с приятелями, загорается лихим желанием забыться-повеселиться, мчится с ними на электричке на дачу, где никто не будет этому мешать, и, забыв все свои обещания, пьянствует, заражается гонореей и т. д.

Такой человек способен и сам себе внушить, что просто необходимо ему сделать в данный момент именно то, что ему хочется. Он врет – и в этот момент искренне верует, что не врет, а говорит сущую правду.

Он часто склонен к вере в мистику, в потустороннее, но и эта зачарованность у него не стойкая, как увлекательная детская игра. Он может искренне играть то в баптизм, то в православие, то в магометанство, то с не менее искренним жаром читать атеистические лекции.

Когда же «находят» на него свойственные ему «юношеские» приступы романтической печали с томлением о несбывшихся надеждах (стихи не печатают, в театральное училище не принимают и т. д.), тут ничто не может уберечь его от возлияний или побега-путешествия – забыв про все, дабы развеяться, в кинотеатр, на ипподром, за тридевять земель на рыболовецкое судно...

Брак двух неустойчивых психопатов нередко являет собой картину, одновременно и детски-смешную, и печально-трагическую. Супруги то дерутся, таская друг друга за волосы, прибавляя новые синяки, то буквально через десять минут безудержно ласкаются, целуются, не способны удерживать себя в сексе, теряются в страсти и затем умоляют врача еще об одном, «ну самом последнем» аборте. Поссорившись с женой, неустойчивый психопат горстями глотает валериановые таблетки, грозится застрелиться, повеситься, пишет избитой им жене из другой комнаты на тридцати страницах изобличающее ее объяснение, а ему уже давно за сорок.

Неустойчивые психопаты, как правило, неряшливы и даже любят этот свой «художественный беспорядок» (разбросанная одежда, окурки в углах и т. п.). Они по пустяку плачут или возбуждаются, как дети, и так же быстро, легко, «конфеткой» можно их успокоить. Они возбудимы без ранимости и злопамятности, искренне способны все простить обидчику, если он только похвалил их.

Застенчивость и мнительность неустойчивого психопата минутны; его упрямство есть, по сути дела, несовершенная, внешне бурная защита от собственного безволия. Он капризен, но без внутренней тонкой брезгливости: поворчит и все же без отвращения выпьет у бочки кружку квасу, запачканную чьей-то губной помадой. В то же время в кухне есть не хочет, а непременно в комнате и при изящной сервировке; неважно, что рядом незастеленная кровать.

Многие из «неустойчивых психопатов»отличаются довольно яркими художественными способностями на уровне подражания истинным мастерам. Будучи душевно аморфными без твердых литературно-художественных вкусов, обусловленных собственным духовным своеобразием, они всеядно восторгаются всякой картиной в галерее, сентиментально плачут над каждым стихотворением. Восторженность и сентиментальность есть, кстати, истинно юношеские свойства, в которых отсутствие духовной глубины заслоняется внешне шумным переживанием. Однако изредка встречаются среди неустойчивых психопатов и настоящие самобытные таланты пронзительно-лирической силы и чувственно-мудрой простоты.

Большинство же неустойчивых психопатов романтически «шатается» по жизни без стойких интересов и глубоких привязанностей, часто меняя места работы, попадая в скверные компании, спиваясь, наркотизируясь и т. п.

Следует относиться с осторожностью к искренним обещаниям, деловым предложениям, информативным сообщениям таких людей. На них чаще всего при всей их детски-нежной симпатичности положиться нельзя, но не по причине их безнравственности, коварства, цинизма, а вследствие их бесконечной мягкости и податливости, искренней беспринципности. Они шумно убеждены то в одном, то – поговорив, например, с приятелем – в противоположном.

Родственникам неустойчивого психопата хорошо бы позаботиться, чтобы он наблюдался и лечился амбулаторно у психотерапевта. Случается, что психотерапевт находит «ключ» к такому психопату, помогает перестроить жизнь, чтобы найти выход его художественным способностям, любви к животным, делается его любимым и строгим проводником по жизни – непременно работая в содружестве с родственниками психопата.

Пожалуй, более всего опасны для неустойчивого психопата наркотики и злоупотребление алкоголем, так как у него очень легко и быстро развиваются наркомания и хронический алкоголизм, протекая злокачественно, с малыми надеждами на лечебный успех.

Преступления, совершаемые внутри какой-то шайки добрым и мягким неустойчивым психопатом, как правило, связаны с опьянением. С опьянением, подернутым романтической печалью, разочарованностью, связано обычно и нечастое, правда, самоубийство неустойчивого психопата. Уместно здесь вспомнить самоубийство горьковского Актера («На дне»).

Истерические психопаты. У них на первый план среди прочих инфантильно-ювенильных свойств выступает не душевная неустойчивость, соединенная с мягкостью, а болезненно-яркое стремление находиться в центре внимания, жадно впитывать в себя зрителей, эгоцентризм («Я в центре»).

Эгоцентризм сочетается с душевной холодностью ко всему, что не заинтересовано психопатом, с потребностью лицемерить, плести интригу, дабы заставить события, благородные либо жестокие, вращаться вокруг себя.

Истерическому психопату важно прежде всего, чтоб о нем говорили, чтоб с ним возились, и он готов всеми средствами, в том числе и дурными, обратить на себя внимание. То он желает нравиться крикливо-яркой одеждой, то, наоборот, заставляет людей толковать и спорить о старом заплатанном своем пиджаке, об окрученной старой проволокой ручке портфеля, о побритой вдруг наголо голове. Или, например, истерическая психопатка одевается нарочито бедно и лжет о том, как мало она получает, как тяжело больна, как трудно ей жить; такая она «бедненькая», что вот только «маленькую-маленькую коробочку конфет» может подарить на день рождения кому-то... И все это, чтобы вызвать к себе людскую жалость, то есть в конечном счете опять заставить заниматься ею – жалеть ее.

Нельзя сказать, что истерический психопат делает все это сознательно-продуманно – многого в своем поведении он инфантильно не осознает, вытесняет из сознания.

Манера его духовного существования заключается в том, чтобы всячески «играть на зрителя», мало заботясь о внутреннем своем совершенстве. Он может даже весьма тонко, остроумно мыслить и живо подмечать хорошее, но непременно в луче своего доброго отношения к человеку, а если этим человеком недоволен, например, за невнимательность к себе, то с такой же тонкостью, остроумием видит лишь плохое, унижающе-смешное в этом человеке, совершенно не замечая в нем ярких достоинств и заслуг – бессознательно вытесняет это из сознания, не отдает себе отчета в том, что видит (а неосознанно видит наверняка) в человеке, его поступках благородное, достойное.

Истерический психопат не может существовать без «вольтовой дуги» общения с людьми, которые его «впитывают». Если он актер, литератор, то подобно чеховской Аркадиной (пьеса «Чайка») любит не столько искусство, сколько себя в искусстве. Всячески себя выставлять, экспонировать – вот главная потребность такого психопата. Когда люди говорят между собой о крикливо одетой моднице «вся из себя», в этом и есть, в частности, элементарное выражение истерического экспонирования.

Нередко интеллигентный истерический психопат, понимая, что в обществе принято осуждать хвастовство, самовыпячивание, стремится порой полубессознательно рядиться в одежды застенчивости, скромности, болезненного самоанализа с самообвинением. Но это все опять же драпировка, истерическое стремление нравиться, обращать на себя внимание общественно-симпатичными, декоративными для него свойствами..

Так, он мучается-сомневается вслух в разговоре с приятелем, не тягостно ли с ним девушке, с которой подружился, поскольку намного ее старше и женат, но тут же выдает себя фразой: «А вдруг она в меня влюбится, ведь я же интереснейший человек!» Он рисуется самоанализом, жалуется на острое чувство неполноценности, больную совесть, застенчивость, но в то же время не стесняется отнимать у людей время, засиживается в гостях, не замечая, что все уже хотят спать и ищут деликатного повода его выпроводить.

Он способен, как и всякий ювенилъный человек, искренне убедить себя в том, в чем хочется себя убедить. Например, в том, что какой-то его поступок в высшей степени благороден, тогда как на самом деле это далеко не так.

В отличие от психопата неустойчивого в психопате истерическом нет внутренней мягкости, сердечности, но есть нередко деловитость, аккуратность в делах, четкость. Интеллигентный истерический психопат может быть даже немногословным и создавать внешнее впечатление твердых принципов. Однако в глубине души он также по-ювенильному «всеяден» во всех отношениях (в частности, в своих интересах к произведениям искусства), как и неустойчивый психопат. Они оба могут в хорошем настроении восторгаться каждой картиной на выставке и плакать над сентиментальной книжкой.

Истерический психопат часто считает свою «всеядность» редкой способностью гармонично развиваться. Именно гармоничностью и блестящей памятью радует он в школе и институте своих родителей, сея в них надежды, что пойдет очень далеко. И нередко сверстника, который не знает того, что знает он, например, какого-то нового узкого направления в живописи, истерический психопат готов обругать невеждой, унизить вопросом с выразительно-уничтожающей жестикуляцией: «Как? Ты этого не знаешь?!» Одноклассники и однокурсники нередко ему завидуют, наивно полагая, что, чем больше человек знает, чем разнообразнее его познания, тем он умней.

Истерический психопат нередко ненавидит людей за невнимание к себе, негодует, что не восхищаются им, не говорят о нем. Но помириться с ним нетрудно: довольно похвалить его за что-то, и он часто готов забыть все обиды.

Понятно, что истерические психопаты, сообразно своему душевному складу, тянутся на посты начальников, и истинная помеха делу, когда истерик становится начальником и заботится тогда об аплодисментах ему со стороны собственных подчиненных, отдает показушно-необычные приказы, исподтишка пытается «натравливать» друг на друга тех, кого не любит, плетет интригу и меньше всего заботится о порученном ему деле.

Если истерический психопат заболевает даже нетяжелой физической болезнью (простуда, гастрит), он, конечно, особенно много требует к себе внимания – красуется даже в своей болезни: например, встречая дома навестивших его сослуживцев, лежит в постели в экстравагантном халате с задумчивым лицом и роскошным томиком английского поэта в оригинале, хотя по-английски читать не может.

Истерический психопат, как и неустойчивый, нередко находит себя в каком-либо художественном деле – поэтическом, живописном, актерском, прикладном искусстве, и тогда может быть на своем месте и даже талантливо служить обществу своим ярко-чувственным творчеством.

Итак, неустойчивыми или истерическими психопатами следует называть только таких ювенильных людей, душевный склад которых с преобладанием либо неустойчивости, либо эгоцентричности несет в себе настоящий привкус болезненности, сказывающийся в том, что эти люди резко выделяются своими патологическими личностными реакциями, поступками. Если же ювенильный характер не выступает за рамки здоровья (нормы), то говорят об ювенилизме как о характерологической особенности – говорят о здоровых ювенильных людях.

Вообще, как уже отмечалось, различным психопатическим характерам соответствуют здоровые характеры подобного рисунка без патологической выраженности. В этом смысле можно сказать, что истерическим психопатам соответствуют здоровые эгоцентрические ювенильные люди (ювенилы), а неустойчивым – здоровые неустойчивые ювенилы.

Здоровые ювенилы делают свое художественное в широком смысле дело или вносят в другую работу юношескую свежесть, живость, яркость. Они хорошие поэты, лирические писатели, художники, актеры, рабочие, инженеры, но редко хорошие исследователи, философы.

«Психологическая защита» ювенильных личностей обычно проявляется бессознательным вытеснением из сознания каких-то травмирующих моментов. Например, он искренне «забывает», что жена больна и надо пораньше приехать домой, когда ему очень хочется поехать в компанию друзей.

На различные душевные травмы ювенильные люди обычно отвечают истерическими невротическими реакциями, которые могут сцепляться в истерический невроз (стойкое сцепление иногда множества невротических реакций). Эти реакции и невроз есть, по сути дела, также вытеснение из сознания травмирующей ситуации с помощью «ухода в болезнь» истерическими средствами.

Существо истерической реакции глубоко и ярко выразили Э. Кречмер и И. П. Павлов. Прежде всего, истерическое реагирование – не притворство или, во всяком случае, не только притворство. Корни истерического реагирования – в универсальных защитных реакциях животных, в «двигательной буре» и в «мнимой смерти». «Двигательная буря» – инстинктивное защитное перепроизводство различных движений, которое случается, например, у рыбы, выброшенной удочкой на берег, у бабочки, накрытой сачком. Действительно, благодаря этой буре животному иногда удается спастись (например, «беснующаяся» муха выскакивает между пальцами кулака, рыба сваливается в воду). Другая такая же частая защитная инстинктивная реакция – «мнимая смерть». Так, жучок, взятый в руку, поджимает лапки, будто мертв, зверек обездвиживается в лапах хищника и даже будто бы для доказательства своей мертвости покрывается холодным, «мертвецким» потом, часто действительно этим спасаясь, поскольку многие хищники брезгуют мертвечиной.

Все инстинктивное, однако, рядом с глубокой природной мудростью отличается и несовершенством (прыгающая по берегу в «двигательной буре» рыба может угодить и в костер, а остолбеневшие во время пожара коровы могут погибнуть в горящем сарае). Реакции, подобные «двигательной буре» и «мнимой смерти» животных, свойственны и людям в чрезвычайной обстановке, когда внезапно и сильно «запахнет смертью». Сильным раздражителем парализуется рассудочное, чисто человеческое реагирование, человек как бы эволюционно спускается на уровень реагирования наших предков. Это лишний раз доказывает единство живой природы, факт происхождения человека от животных.

Человеческая «двигательная буря» или «мнимая смерть» (остолбенение), по существу, есть в широком смысле слова истерическое «подкорковое» реагирование. Они сродни истерическому припадку и истерическому ступору. Но у больных истерическим неврозом истерические реакции – ступор, припадки и т. д. – возникают в ответ не только на чрезвычайный, угрожающий жизни раздражитель, но и в ответ на обыкновенные, будничные неприятности (неудача по работе, кухонная ссора и т. д.). В наше время истерическое реагирование довольно редко выражается припадком и ступором; но часто встречаются врачу больные истерией с элементами, «частицами» припадка (истерические подергивания, трясучка, истерический кашель, смех, рыдания, икота и т. д.) или ступора (истерические параличи, потеря чувствительности, истерическая слепота, немота, глухота и т. д.).

Отмечу чаще всего встречающиеся истерические реакции, которые могут фиксироваться и «сцепиться» в невроз.

Первая группа – «неврологические» истерические реакции (симптомы), по внешнему виду напоминающие симптомы органического повреждения нервной системы. Это прежде всего истерические припадки, похожие на эпилептические или органические, но отличающиеся, как правило, большой разбросанностью, хаотичностью движений, изгибанием тела в истерическую дугу, криками, хрюканьем и в то же время освободившейся из-под «гнета» сознания автоматически-инстинктивной точностью, пластичностью движений наших предков, спасающей от ударов, например, головой о стенку, хотя голова может при этом почти прикасаться к стене. Это та природная быстрота и точность, с которой заяц, стрелой мчась по лесу, не расшибает голову о стволы деревьев. Всегда возможно, осторожно удерживая больного в припадке и держа в руке фонарь, обнаружить двигательную реакцию его зрачков на свет, отсутствующую при эпилептическом припадке. Другие «неврологические» истерические реакции – ступор, параличи, потеря чувствительности, слепота, немота, глухота, насильственные движения, истерические головные боли (обычно ощущаются как горячий гвоздь в голове или тысячи иголок).

Вторая группа – соматические (телесные) симптомы. Это звучный, «лающий» истерический кашель, истерические поносы с обилием слизи, зловонием, рвота, истерическая лихорадка и т. д. Все истерические симптомы отчетливо зависят от неприятных пациенту событий, усиливаясь или ослабевая, даже пропадая с переменой обстановки. Однако врач, подозревающий истерию, должен всегда тщательно исключить соматическое страдание, которое может существовать само по себе, рядом с истерией. Итак, истерический «уход в болезнь» – уход в болезнь древними способами наших предков.

Существо истерической реакции заключается в ее «подкорковости», «животности» в том смысле, что подобным примитивным образом реагируют на опасность и трудности жизни наши животные предки, хотя, конечно, человеческая истерическая реакция имеет специфическую окраску, отличаясь сложностью, выразительностью, нередко сопровождаясь-обрамляясь притворством. Однако сама истерическая реакция в своей сути никак не есть просто притворство, хотя люди, склонные к истерическому реагированию, часто неискренни, театральны.

Так, например, больная истерией не желает, чтоб муж уехал в командировку, плачет, предупреждает, что у нее в таком случае опять случится паралич ноги. И паралич тут же случается, причем это действительный функциональный паралич: женщина в самом деле не в состоянии при всем желании двинуть ногой, ногу можно без боли проколоть насквозь иглой. То есть эта женщина с помощью самовнушения (чаще бессознательного), что называется, «упустила» подкорку, включила истерическое реагирование. Такое может «устроить» далеко не каждый, а только тот, кто предрасположен к истерическому реагированию.

Чем примитивнее человек, тем ближе его истерические реакции к защитным реакциям животных. Чем тоньше, развитее человек, тем тоньше, «запутаннее» его истерическая реакция, тем искуснее одевается она в одежды соматической болезни, тем труднее распознать ее как истерическую – «прокалывающие горячим» истерические боли в сердце, контрактуры (судорожные, длительные сокращения мышц, например, голени, так, что стопа «смотрит внутрь»). Здесь же следует, кстати, отметить, что у медиков, а также просто медицински «начитанных» людей истерические реакции отличаются особенной «скрытностью», соматической или «органической» тонкой завуалированностью.

В принципе истерическая реакция может возникнуть у каждого человека, так как у каждого есть «подкорка», «животная половина» (термин И. П. Павлова). Потому неврастения и невроз навязчивости, как и душевные болезни, могут содержать в себе истерические «вкрапления»: истерический ком в горле, истерическую потерю чувствительности и т. д. Но сила и форма душевной травмы, способной вызвать у разных людей истерические реакции, различные.

Особенно предрасположены к истерическим реакциям люди, легко «упускающие подкорку», то есть ювенильные личности (особенно психопатические), живущие больше эмоцией, нежели разумом. И, конечно, предрасположены к истерическим реакциям дети, даже здоровые. Грудной ребенок вообще представляет собой прекрасную «модель» истерии, когда он «закатывается в плаче», выгибаясь дугой в руках матери. Малыш выражает неудовольствие трясением ручек, ложится на пол и бьет ножками, причем в плаче у него суживается сознание, как у истерика в припадке. Это тоже в широком смысле истерическое реагирование, но, как правило, не патологическое, а «возрастная норма», хотя, безусловно, малышей следует всячески отучать от подобных «истерик» (не награждать за «истерику» исполнением желания, не обращать на «истерику» внимания), дабы это не выросло в истерию-болезнь.

Предрасположены к истерическому реагированию также подростки и юноши. Помнится случай, как тринадцатилетняя девочка истерически потеряла речь, когда пьяный отец стащил с нее нижнее белье и избил ремнем за тройку – в то время как у нее были первые месячные. Удалось тогда внушением быстро вернуть ей речь, и в течение многих лет у девочки со здоровьем все было благополучно. Вот пример простой истерической реакции, не превратившейся в невроз.

Истерические реакции излечимы, но успех зависит от двух важных обстоятельств: во-первых, от возможности разрешить психотравмирующую ситуацию; во-вторых, от способности пациента осознать примитивность, «животность» собственного реагирования.

В случаях трудно разрешимых конфликтных ситуаций (постоянные ссоры с соседкой, пьянствующий, не желающий лечиться от алкоголизма муж и т. п.) приходится ограничиваться приглушающим эмоцию действием успокоительного лекарства или психотерапевтическим «временным ремонтом». Например, обычно легко удается снять внушением наяву или в гипнозе истерические симптомы в кабинете врача, но дома они с такой же легкостью возникают вновь, например, при встрече с ненавистной соседкой.

В случаях выраженной духовной ограниченности и установки больного на какую-либо выгоду от болезни стойкого успеха добиться еще труднее. Зато когда врач имеет дело с умной, тонкой личностью, способной понять и возненавидеть свои истерические реакции, лечение нередко успешно: пациент напрягается в своей ненависти к истерическим симптомам и, таким образом, затрудняет их выход на сцену. Так, у одного моего пациента-биолога прекратились истерические поносы, когда я объяснил ему, что его болезнь есть по существу «медвежья болезнь», то есть сродни состоянию, в котором пребывает медведь, когда на пасеке застает его сторож. С медведем случается тогда инстиктивно-защитный зловонный понос, отпугивающий врага.

В заключение подчеркну, что ювенильные психопаты, а также их близкие должны знать, что психопат в любой обстановке практически способен сдерживать свои, хотя и болезненные, стремления, а значит, отвечать за них полной мерой наказания. Психопату, лечащемуся у психотерапевта, сдерживать свои болезненные стремления и истерические реакции, несомненно, легче.

Психопатии, обусловленные искаженным развитием

Эпилептоидные психопаты (эпилептоиды) названы так потому, что характером несколько напоминают эпилептиков.

Мышление эпилептоида обычно отличается большей или меньшей прямолинейностью. Прямолинейность эта противоположна раздумью, сомнениям.

Многие грубоватые эпилептоиды живут по формуле старинного сверхдобросовестного швейцара: не велено пускать!

Мышление эпилептоида вязковато, обстоятельно, трудно переключается с одного предмета на другой, не склонно к разумным компромиссам. Эпилептоид нередко не чует двусмысленности и, значит, не понимает тонких шуток.

Все это вместе с вязковатой эмоцией, духовной и нравственной ограниченностью порождает порой держимордовское и унтерпришибеевское поведение. Так, например, эпилептоидный милиционер не подпускает к человеку, сбитому машиной, истекающему кровью, врача скорой помощи, поскольку «положено сперва произвести измерения». Или эпилептоидный шофер автобуса впускает через переднюю площадку мать с ребенком, но захлопывает двери перед отцом. Или эпилептоидный сторож без распоряжения своего начальства не решается пропустить пожарников на территорию больницы, хотя больница уже горит.

Прямолинейность эпилептоида сказывается также в том, что ему трудно понять, что люди, думающие иначе, чем он, могут быть тоже по-своему правы. К примеру, он любит есть молча и требует, чтобы все за обедом сидели, как рыбы; он не любит помидоры и убежден, что любят их только люди с дурным, извращенным вкусом. Эпилептоидная мать, например, убеждена, что сыну-школьнику много читать вредно («только глаза портить»), главное – здоровье, главное – съедать полную тарелку супа с головками вареного лука («как это можно не любить?») и все три котлеты. И переубедить ее невозможно. Эпилептоид редко сомневается в своей правоте, всякое иное отношение к событию, предмету считает неправильным, а то и вредным. Убеждать его в противном – только время тратить и даже озлоблять его; он удивительно неспособен понимать, воспринимать доводы, противоречащие его суждениям: игнорируя противоречия, замечает лишь то, что подтверждает его мыслительную линию.

Мышление эпилептоида склонно к сверхценным идеям. Сверхценная идея не соответствует истине, как и бредовая, как и навязчивая. Но если пациент с навязчивостями понимает (во всяком случае успокоившись) всю абсурдность содержания навязчивости, то пациент, охваченный сверхценностями, бредом, убежден в своей правоте. Бред не имеет под собой, как правило, понятного реального факта и, разрастаясь, делается все более нелепым, фантастическим. Сверхценность же основывается на реальном факте, преувеличивая его злой, прямолинейной подозрительностью, сильной инертной эмоциональной насыщенностью. Больной, например, убежден, что жена изменяет ему с человеком, с которым приветливо поздоровалась на улице. Он не может понять, что достаточных оснований даже подозревать измену нет, и изматывает жену выслеживанием, упреками, осматриванием платья, нередко побоями. Эпилептоидный ревнивец выслеживает жертву и в этом выслеживании нередко даже получает какое-то гадкое наслаждение, подобно некоторым персонажам Достоевского.

Сверхценность эпилептоида нередко выражает его убежденность в том, что какие-то люди скверно к нему относятся, хотя на самом деле это совсем не так. Если по стечению обстоятельств вдруг выясняется в высшей степени наглядно, казалось бы, и для самого эпилептоида, что он не прав (например, человек, в недоброжелательстве которого он был убежден, рискует ради него жизнью), то и тут он обычно не раскаивается в своей ошибке, а просто отодвигает сверхценную убежденность в глубину души, так сказать, дезактуализирует ее, не прощая, однако, того, кого подозревал.

Во всем этом звучит большая или меньшая ограниченность, свойственная даже самым интеллектуальным эпилептоидным психопатам.

Будучи эмоционально-вязким, инертным, эпилептоид не способен быстро, бурно отреагировать на какие-то неприятности, обиды и тем очиститься от душевного напряжения, посвежеть, подобно сангвиническим натурам. Эпилептоид накапливает в себе обиды, усиливается его напряженность до злой душевной духоты, и достаточно одной пустячной капли, чтоб наступил взрыв гнева. Порой могучими волевыми усилиями эпилептоид сдерживает этот взрыв, например, на службе в кабинете начальника, но разряжается с подчиненными или спешит домой, и, если вдруг дом пуст, то достанется хотя бы кошке.

Близкие эпилептоида хорошо знают, что время от времени он «не в себе», к нему сейчас, как говорится, не подъедешь на серой козе, его нельзя сейчас трогать, не то взорвется.

Случается это и утром (не с той ноги встал). Бывает, в приступе гнева и ярости эпилептоид за пустяк сломает руку сыну, наказывая его, или выпорет ремнем взрослую уже дочь.

Он всюду здесь фактически способен удержаться от этого, но не заставляет себя, а спускает тормоза и дает волю агрессивному разряду, чтобы смягчить душевную напряженность. «Отходит» эпилептоид медленно, хмуро; взрыв не освежает его, как гроза лесную поляну.

Эмоционально-мыслительной вязковатостью во многом объясняется «занудливость» эпилептоидов, их склонность к порядку ради порядка, слепая преданность традициям без духовных привязанностей.

Многие эпилептоиды любят власть так, что способны получить от нее тиранически-садистическое удовольствие. Быть может, с этим связан и нередкий их интерес к истории, историческим книгам («кто как когда взял власть и как властвовал»).

Эпилептоид часто рвется к власти и, получив любой начальнический пост, держит подчиненных в страхе и напряжении, довольный тем, что теперь всякого подчиненного может, «как левая нога пожелает», поощрить или наказать. Возражений не терпит, требует покорности. Часто мстителен и жесток.

Если не удается властвовать на службе, эпилептоид пытается успокоиться властью над своими домашними. С нахмуренной строгостью проверяет школьные дневники своих детей, выстроив их перед собой навытяжку в тревожном ожидании гневного подозрения. Или ищет по комнатам пыль, помятости на кроватях, наказывая домашних за это. Или неприязненно-кропотливо подсчитывает, сколько денег истратила жена на продукты, то ли купила, по той ли цене. И всегда найдет, что чего-то не надо было покупать, упрекает жену, что транжирит деньги, не умеет вести хозяйство.

Эпилептоидный психопат часто большой чувственник в еде и в сексе. Измучивает близких, требуя особых, изысканных блюд. Сам процесс еды для него слишком серьезное дело – и упаси Бог ему тут помешать. Нередко влечет его к сладостям и к спиртным напиткам, смягчающим душевную злость. Многие эпилептоиды в сексуальном отношении сластолюбцы, «сладострастники» в духе известных героев Достоевского, стремятся к сексуальному разнообразию и нередко портят свою репутацию начальника именно на этом поприще. Не так редко встречаются у эпилептоидных психопатов половые извращения, в особенности – склонность к растлению малолетних.

При всем этом эпилептоидный психопат нередко с успехом, по обстоятельствам, скрывает свои асоциальные личностные качества за маской благообразия.

В одних случаях эта маска отличается ханжески-коварной утонченностью, пропитана лестью, хитростью, сахаром, угодливостью, с многими уменьшительно-ласкательными словечками, как у Иудушки Головлева или самого Иуды с его поцелуем и сребрениками. В других случаях, грубых, не тонких, эпилептоидная маска выражается в нотациях, которые эпилептоид читает своим подчиненным или домашним, восхваляя себя самого. Например, занудливо упрекает сына, что тот получит тройку при такой обеспеченной жизни, которую создал ему отец: «Я в детстве своем жмых ел вместо хлеба, щи из травы и учился на отлично, а ты такие большие котлеты уплетаешь, а получаешь тройки!» Упрекая других, такой эпилептоид при этом порой весьма нечист в своей личной жизни: и пьянствует, и развратничает.

О большинстве эпилептоидов можно сказать: насколько они угодливы и трусливы перед начальством, настолько же беспощадны к подчиненным и домашним. Не прощают даже пустяшных обид многие годы. Мстительность влечет их к сплетням, анонимкам, доносам под видом борьбы за справедливость.

Безнравственность эпилептоида сказывается не только в его способности к преступлению, но и в «деликатных» формах – когда он с удовольствием ест на глазах у голодного человека, не поделившись с ним, или стрижет ногти при всех за обедом, перед чужими тарелками.

Однако нельзя сказать, что все эпилептоидные психопаты отличаются безнравственностью, малонравственностью. Встречаются, и не так редко, истинные эпилептоиды с прямолинейностью, вязкостью, гневными разрядками, мелочно аккуратные, но с достаточной внутренней честностью, порядочностью. Некоторые из них способны бороться за подлинную справедливость с упорством и постоянством, не отступая ни перед какими авторитетами. Бывает, в вагоне электрички один эпилептоид лущит вокруг себя семечки, бросает окурки, а другой обрушивается на него с болезненным гневом: «Вагон в свинарник превратил!»

Более всего заметны в жизни два варианта безнравственных эпилептоидных психопатов: асоциальный (грубый, агрессивный) и гиперсоциальный («деловитые иуды»).

Асоциальные эпилептоиды отличаются грубостью психики, интеллектуальной ограниченностью, слепой мощью яростных разрядов. Эпилептоидная маска представлена здесь, главным образом, нотациями и занудливо-грубыми наставлениями. Эти эпилептоиды, держимордовско-пришибеевского типа, особенно опасны в опьянении, которое обнажает и усиливает их подозрительность, злость, садизм.

Прекрасную иллюстрацию асоциального эпилептоида являет собой чеховский Пришибеев. Односельчане жалуются на него, что «как пришел со службы, так с той поры хоть из села беги», «всё порядки вводит». «Намеднись по избам ходил, приказывал, чтоб песней не пели и чтоб огней не жгли. Закона, говорит, такого нет, чтоб песни петь». Интересный момент: если б был закон петь песни, Пришибеев, вероятно, сам кулаками проводил бы его в жизнь.

Он с гордостью рассказывает о своей склонности к доносам: «когда в швейцарах был в мужской классической прогимназии, то как заслышу какие неподходящие слова, то гляжу на улицу, не видать ли жандарма: «Поди, говорю, сюда, кавалер», – и все ему докладываю».

Переусердствовав, в силу мешающей приспособиться грубо-вязкой своей прямолинейности, Пришибеев побил урядника и попал под суд. И никак не поймет он в суде, в чем же виноват: «Люди безобразят и не мое дело!..» «Да что хорошего в песнях-то? Вместо того, чтоб делом каким заниматься, они песни... А еще тоже моду взяли вечера с огнем сидеть. Нужно спать ложиться, а у них разговоры да смехи. У меня записано-с!»–

«Что у вас записано?» – спрашивает судья.

«Кто с огнем сидит».

Даже получив уже «месяц под арест», Пришибеев, под конвоем, на улице не может переключиться в положение арестованного и не наводить порядков. Кричит хрипло, сердито мужикам: «Наррод, расходись! Не толпись! По домам!»

Гиперсоциальные эпилептоиды – эпилептоиды с утонченной маской благообразия: лицемерные, с высокой добросовестностью и исполнительностью, особенно по части распоряжений начальства. Их верноподданничество видится и в их выразительных движениях, порою, кажется, только не хватает лакейского полотенца на руке. Этой ханжеской маской завуалирована низменность жизненных интересов, стремление самому выбиться в начальники. С подчиненными же своими они, как правило, на редкость жестоки и занудливо-несправедливы. Мелочно-мстительны, похотливы, елейны. Гладкословные обольстители в духе Тартюфа.

Занимая высокий пост в общественной жизни, такой человек нередко отличается прежде всего суховатой осторожностью, склонностью к перестраховке из опасения потерять место и благополучие. Смелость, живость мысли подчиненного, всякое отклонение от общепринятого смущают его. Обычно он глушит новое, исходя из трусливого правила: «За серость еще никто не пострадал».

Эти нередко по-своему сметливые психопаты способны уловить, какие свойства характера ценятся людьми, с которыми имеют дело, и ловко маскируют свои эгоистически-эгоцентрические мотивы необычайной гладкостью, закругленностью речи, умильно-уменьшительными словечками, доброжелательно-сахарными улыбками, «застенчиво-озабоченными» просьбами поведать им, что у нас на душе. Многие неопытные люди попадаются на удочку этого внешнего благожелательства, картинной добросовестности и порядочности и потом страдают.

Подробно рассмотреть гиперсоциального эпилептоида можно в Порфирии Головлеве («Господа Головлевы» М. Е. Салтыкова-Щедрина). Мать Порфирия, читая его письма, догадывалась, что «он-то и есть самый злодей». «Ишь ведь как пишет! ишь как языком-то вертит! – восклицала она. – Недаром Степка-балбес Иудушкой его прозвал! Ни одного-то ведь слова верного нет! все-то он лжет! и «милый дружок маменька», и про тягости-то мои, и про крест-то мой... ничего он этого не чувствует!»

Лживая, проникнутая жестокостью сладость весьма чувствуется в таких характерных деталях:

«А ведь вы, маменька, гневаетесь! – наконец произнес он этаким умильным голосом, словно собирался у маменьки брюшко пощекотать».

«Арина Петровна вдруг словно споткнулась и подняла голову. В глаза ее бросилось осклабляющееся, слюнявое лицо Иудушки, все словно маслом подернутое, все проникнутое каким-то плотоядным внутренним сиянием».

Даже радость Иудушки расцветает ярче на фоне возможного чужого несчастья:

« – Метель-то, видно, взаправду взялась, – замечает Арина Петровна, – визжит да повизгивает!

– Ну и пущай повизгивает. Она повизгивает, а мы здесь чаек попиваем – так-то, друг мой маменька! – отзывается Порфирий Владимирыч.

– Ах, нехорошо теперь в поле, коли кого этакая милость Божья застанет!

– Кому нехорошо, а нам горюшка мало. Кому темненько да холодненько, а нам и светлехонько, и теплехонько. Сидим да чаек попиваем. И с сахарцем, и со сливочками, и с лимонцем. А захотим с ромцом, – и с ромцом будем пить».

Следует быть весьма осторожным к слишком сладкому, слишком доброжелательному в характере человека. Надо научиться улавливать эту защитно-благообразную налакированность, смазливость.

Гиперсоциальные эпилептоиды более гибки, гораздо приспособленнее, нежели грубоватые асоциальные эпилептоиды. Такой урядника не побьет, подобно Пришибееву, но в каком-то жизненном поражении он непременно обнаружит свое прямолинейно-агрессивное ядро. Стоит, например, гиперсоциальному эпилептоиду не справиться с каким-то важным рабочим заданием (что может угрожать его положению), как пропадает вся эта маска, сплетенная из искусственной предупредительности, любезности, лисьей мягкости и «самокритичности» до самоуничижения на людях. Сбросив эти одежды, разрастается внутренняя злая агрессивность, с которой психопат обвиняет в своей неудаче кого угодно, но не себя (когда на самом деле виноват сам).

Всякий эпилептоидный психопат обычно склонен жить не столько духовной жизнью, сколько так или иначе жизнью влечений – удовольствием пищевым, сексуальным, сладостью власти. Коллекционирование марок у него часто основывается не только на склонности все аккуратно разложить по полочкам, но и на желании иметь такие марки, каких ни у кого больше нет, чтоб завидовали.

Эпилептоид, заболевший физической болезнью, особенно труден своим близким или врачам, медицинскому персоналу своей злобной напряженностью. Он нередко подозревает, что к нему, больному, дурно относятся, хотят его смерти; гневается, например, на то, что стул с лекарствами чуть дальше стоит от его постели, чем ему хотелось бы. Он даже склонен преувеличивать болезнь, чтобы ему еще больше прислуживали.

Из этих описаний может возникнуть впечатление, что эпилептоидный психопат, хотя и нездоровый человек, но тем не менее чрезвычайно вреден для общества и достоин только осуждения. Однако все зависит здесь от того, к какому делу приложил себя психопат. Вспоминается, например, тяжелый эпилептоид-тиран, непереносимо тяжелый в семье агрессивными взрывами, пьянством, «наведением порядков», «занудливыми» нотациями о справедливости и т. д. Но он же на общественных началах работал в оперативной группе, не побоявшись ножа, спас от бандита женщину, имел грамоты за бесстрашную борьбу с бандитами.

Тяжелые эпилептоидные психопаты нередко хорошо справляются со своим полезным жизненным делом на посту швейцара, бухгалтера, наборщика в типографии, сторожа, лаборанта, медсестры, курьера, инженера, секретаря, неукоснительно и добросовестно выполняя порученное им. Существо психотерапевтической работы с эпилептоидом и заключается в том, чтобы, вникнув в его характер и в обстоятельства его жизни, помочь ему приспособиться к жизни – «приложить» себя к такому делу, взять на себя в семье такие обязанности, чтобы удовлетворенность собственного самолюбия сочеталась с пользой обществу и близким.

Эпилептоидный психопат может и должен держать себя в рамках сносного поведения. Потому жалостливое отношение к эпилептоиду как к больному, не способному владеть собой, общественно вредно, точно так же, как и в случаях хронического алкоголизма. Лечение у психотерапевта может принести пользу именно в том смысле, что помогает психопату быть собой во имя Добра.

Циклоидные психопаты (циклоиды). Циклоиды необычны в сравнении с другими психопатами своей уютной, солнечной или грустно-дождливой, характерологической гармоничностью. Патология проявляется здесь возникающими без понятных причин циклами – спадами или подъемами чувства, которые могут быть и ежечасными, превращая сам характер в зыбкое настроение.

Опишу вначале душевный рисунок этих психопатов или соответствующих им здоровых людей, которых называют сангвиниками. Мышление их не отличается ни эмоциональной детскостью, ни тугоподвижностью. Оно естественно, живо, реалистично, легко переключается с одного на другое и практично, крепко держится за факты.

Если сангвиник делается ученым, то его научные работы насыщены практической пользой (в духе работ Ломоносова, Джоуля, Роберта Майера), не содержат обычно в себе отвлеченно-теоретических построений, быть может, и гениальных, но непонятных пока в смысле практической применимости.

Писатели-сангвиники славятся не столько самоуглубленным психологическим анализом, сколько солнечной гармоничностью в описании событий, человеческих поступков, переживаний, упором в ярко-чувственную сторону жизни, практической заботой о всяком живом нуждающемся человеке, трезвой ненавистью ко злу. Одни из них отличаются прежде всего сочным бытописательством, умением создавать выпуклые социальные типы в шумно-оптимистическом, остро критическом или приглушенно-сердечном тоне (Рабле, А. Дюма-отец, А. Н. Островский, Гончаров, Лесков, Бальзак, Мамин-Сибиряк, Куприн, Гашек, Шолом-Алейхем, Хемингуэй). Другие славятся утонченно-реалистической светлой мудростью (Шекспир, Пушкин, Фейхтвангер, Моруа).

Сангвиники склонны к разумным компромиссам, им присущ юмор, который обычно не изменяет им даже в трагической обстановке, как в том старинном анекдоте, когда приговоренный к смертной казни в понедельник ворчит при наступлении этого дня: «Ничего себе неделька начинается!»

Нередко они отличаются богатой памятью, острой сообразительностью. Естественность пронизывает всю их личность: что на душе, то и на лице. Приятно и легко общаться с такими людьми. Они заразительно, весело хохочут, когда им смешно, плачут в горе, бурной вспышкой отвечают обидчику. Все это их хорошенько очищает от душевного напряжения, дает «послегрозовую свежесть». Начальник такого склада за дело крепко выругает, но зла помнить не будет.

Они просты, доступны, какой бы высокий пост ни занимали. Склонны принимать живое участие в любом деле, подвижны, как ртуть.

Циклоиду, сангвинику вообще трудно держать в себе радость, обиду. Он должен разрядиться, но не садистски-жестоким эпилептоидным взрывом, а вылить свое напряжение в бурные движения (например, потискать кого-то от радости, отругаться, отплакаться). Так мушкетер в романе А. Дюма, дабы освободиться от душевной угнетенности, дерется без всякого намерения убийства на шпагах с подвернувшимися ему в переулке ворами.

Трудно им держать в себе и необыкновенную тайну-новость. Хочется облегчить себя подобно тому, как сделал это в сказке цирюльник, узнавший, что у царя Мидаса ослиные уши, «откричать» в безлюдные заросли тростника или в выкопанную в поле яму «У царя Мидаса ослиные уши!» столько раз, сколько понадобится, чтобы успокоиться.

Самый тревожный циклоид способен «растворить» в выразительных движениях свою тревогу, «раскидать» ее естественными (не театральными!) жестами.

Циклоиды и сангвиники обычно не склонны в подробностях анализировать свое душевное состояние, «копаться в душе», погружаться в самообвинение. Такой человек нередко любит организаторскую работу и отдает ей всего себя, заботясь прежде всего об интересах дела и меньше всего о собственных душевных ущемлениях. Он растворяется в общении с людьми, ему, с его бурным темпераментом, нередко невыносимо трудно в одиночестве. В естественной общительности сангвиника звучат сердечность, доброжелательность даже независимо от того, как близок ему по службе или родственной линии человек, которому он помогает. Сангвиник часто доброжелателен ко всем пассажирам автобуса, и, если он, например, врач, то может рассердиться на незнакомого пожилого полного пассажира без шапки («Ведь, наверно, гипертоник! Как же можно лысую голову под солнце!») с такой искренней заботой, будто это его родственник.

В любое дело вносят эти люди шутку, живость, мягкость, добросердечие. Не любят и не понимают утонченного самобичевания, а тем более мистики, абстрактной символики во всех проявлениях. Практики по натуре, они нередко замечательные организаторы, администраторы, заваленные планами, проспектами, деловыми встречами, телефонными звонками, просьбами. Они не только не тяготятся всем этим, но с удовольствием, живо переключаясь с одного на другое дело, растворяясь в этих делах, бесконечное число раз бескорыстно помогая живому конкретному человеку, лишь делаются свежее от всего этого.

Сангвиническая сердечная заботливость к человеку нередко не вмещает в себя какой бы то ни было «брезгливости». Мы с благодарностью наблюдаем это порой в добродушной расторопной работе сангвинического мусорщика, мягко-улыбчив

Здесь опубликована для ознакомления часть дипломной работы "Взаимосвязь самооценки личности и совместимости супругов". Эта работа найдена в открытых источниках Интернет. А это значит, что если попытаться её защитить, то она 100% не пройдёт проверку российских ВУЗов на плагиат и её не примет ваш руководитель дипломной работы!
Если у вас нет возможности самостоятельно написать дипломную - закажите её написание опытному автору»


Просмотров: 503

Другие дипломные работы по специальности "Психология":

Влияние смысложизненной ориентаций супругов на удовлетворенность браком

Смотреть работу >>

Влияние условий макро - и микросреды на речевое развитие детей 5-7 лет

Смотреть работу >>

Анализ межличностных отношений в семье глазами детей старшего дошкольного возраста

Смотреть работу >>

Влияние профессиональной деятельности супругов на конфликтность в семье

Смотреть работу >>

Организационно-психологические условия успешности адаптации молодого специалиста на промышленном предприятии

Смотреть работу >>