Дипломная работа на тему "Проблемы интерпретации трагедии У. Шекспира "Гамлет""

ГлавнаяЛитература: зарубежная → Проблемы интерпретации трагедии У. Шекспира "Гамлет"




Не нашли то, что вам нужно?
Посмотрите вашу тему в базе готовых дипломных и курсовых работ:

(Результаты откроются в новом окне)

Текст дипломной работы "Проблемы интерпретации трагедии У. Шекспира "Гамлет"":


Министерство образования и науки Российской федерации

Федеральное агентство по образованию

Государственное образовательное учреждение высшего профессионального образования

Курский государственный университет

Филологический факультет

Специальность 050301 (032900) Русский язык и литература

Специализация 032901 Всемирная литература

Заочная форма обучения (3,5 года)

Кафедра литературы

Выпускная квалификационная (дипломная) работа на т ему:

Судьба России и русского крестьянства в контексте изучения творчества И. А. Бунина в школе

Выполнила: студентка 6 курса

Власенко Юлия Андреевна

Заказать дипломную - rosdiplomnaya.com

Уникальный банк готовых оригинальных дипломных работ предлагает вам приобрести любые работы по желаемой вами теме. Грамотное выполнение дипломных работ по индивидуальным требованиям в Самаре и в других городах России.

Научный руководитель: к. ф.н., доцент

Жемчужный Игорь Сергеевич

Курск, 2010 г.

Содержание

Введение

Глава 1. Попытка И. А. Бунина разобраться в трагической судьбе России и русского крестьянства через анализ различных сторон души русского народа

§1. Безысходность судьбы деревни вследствие вымирания и одичания русской души. («Деревня»)

§2. Взгляды И. А. Бунина на судьбы России, нашедшие отражение в рассказах I910-х годов

§3. Изображение двух сторон высокой души – смирения и бунтарства – в повести “Весёлый двор”

§4. Развенчание идеализированных народнических представлений о русском мужике (“Ночной разговор”)

§5. Гибель прекрасной души среди враждебного ей мира («3ахар Воробьёв»)

§6. Отношение к юродивым, страждущим как одна из особенностей загадочной русской души (“Иоанн Рыдалец”)

Глава 2. Диалектная лексика в произведениях И. А. Бунина 1910-х годов

§1. Фонетические диалектизмы

§2. Морфологические диалектизмы

§3. Словообразовательные диалектизмы

§4. Синтаксические диалектизмы

§5. Лексические диалектизмы

§6. Семантические диалектизмы

Глава 3. Изучение “деревенской” прозы И. А. Бунина в школе

§1. На уроках литературы

§2. Ознакомление с прозой И. А. Бунина на факультативе

Заключение

Примечание

Библиография

Введение

Непреходящая значимость вопроса о русской душе и судьбе России

Русская душа... Не одно столетие отечественные и заморские мудрецы ищут ответа на вопрос: что же это такое – русская душа? Впрочем, понять и объяснить столь сложное явление, каковым является Народная Душа – дело очень и очень непростое.

Определения русской душе в разные времена давались разные. И, видимо, нельзя сказать, что лишь какое-то из них является истинным. Более того, само существование различных, зачастую несовместимых пониманий русского народного характера лишь свидетельство сложности, противоречивости русской души.

Об этом пишет в своей книге “Судьба России” и известный русский философ Н. А. Бердяев. Он подчеркивает, что “для нас самих Россия остается неразгаданной тайной. Россия - противоречива, антиномична. Душа России не покрывается никакими доктринами. Тютчев сказал про “свою” Россию:

Умом Россию не понять, Аршином общим не измерить: У ней особенная стать – В Россию можно только верить.

И поистине можно сказать, что Россия непостижима для ума и неизмерима никакими аршинами доктрин и учений. А верит в Россию каждый по-своему, и каждый находит в полном противоречии бытия России факты подтверждения своей веры1.

Судьба России, будущее страны волновало ее лучших людей. Тот же Тютчев размышлял в статье о России и Германии, рисуя “историософский образ тысячелетней державы”2 «...Что такое Россия? Каков смысл её существования, ее исторический закон? Откуда явилась она? Куда стремится? Что выражает собою?»3.

Этой теме посвящали свои труды такие философы, как В. Соловьев, С. Л. Франк, Н. О. Лосскин, упоминаемый выше Н. А. Бердяев и др. Однако противоречия русского бытия нашли себе отражение не только в русской философской мысли, но и в русской литературе. “Творчество русского духа так же двоится, как и русское историческое бытие”4 как справедливо отмечал Н. Я. Бердяев. В число художников слова, стремящихся постичь тайну загадочной русской души, разобраться в существе народного характера и тем самым попытаться определить возможный путь для России, входит и Иван Алексеевич Бунин.

Имя Бунина принадлежит к тем именам в русской литературе, одно лишь упоминание которых рождает неповторимое явление России.

Творчество писателя 1910-х годов занимает исключительное место в его литературном наследии.

Особенности Бунина – художника, своеобразие его места среди современников и шире - в русском реализме ХIХ - ХХ веков, иными словами - то, новое, что внес писатель в литературу, – все это наиболее явственно и глубоко раскрывается в произведениях 1910-х годов в которых, по словам самого Бунина, его занимала “душа русского человека в глубоком смысле, изображение черт психики славянина”. И это не было преувеличением. В повестях “Деревня” и “Суходол”, в рассказах “Ночной разговор”, “Веселый двор”, “Захар Воробьев”, “Иоанн Рыдалец”, “Худая трава” и др. Бунин сознательно ставит задачу – отобразить, в перекличке и полемике с крупнейшими писателями – современниками (и, прежде всего, – с Горьким), главные, по его мнению, слои русского народа: крестьянство и мещанство (“Деревня”);. мелкопоместное дворянство (“Суходол”), и тем самым наметить общую историческую перспективу жизни всей огромной страны.

Обращаясь к теме России, Бунин воспринимает ее судьбу как судьбу русского крестьянства, потому что Россия в конце ХIХ – начале ХХ веков была преимущественно аграрной, “деревенской” страной (по переписи 1 9 1 3 года 82 % населения проживали в сельской местности). От того, какую роль сыграет именно крестьянское большинство в историческом развитии страны, за кем оно пойдет – во многом зависел будущий путь великой державы.

Не случайно именно в это время появляется целый цикл произведений, посвященных разоряющейся деревне качала века.

Данная работа посвящена исследованию творчества Ивана Алексеевича Бунина в 1910-е г. и представляет собой попытку проследить изображение крестьянского мира в прозе Бунина в контексте его мировоззрения и взглядов на судьбу и предназначение России. В связи с этим задачами исследования являются следующие:

1. Выяснение места повести “Деревня” в бунинской концепции безысходности жизни.

2. Анализ реализации взглядов о бессмысленности мужицкой жизни в рассказе “Веселый двор?

3. Выявление условий возникновения «темных» и «светлых» сторон загадочной русской души в трактовке И. Бунина.

4. Практические рекомендации к изучению крестьянских рассказов Бунина в школе.

Глава 1. Попытка И. Бунина разобраться в трагической судьбе России и русского крестьянства через анализ различных сторон души русского народа

§1. Безысходность судьбы деревни вследствие вымирания и одичания русской души (“Деревня”)

Повесть “Деревня” обозначает на пути бунинского писательства совершенно особую межу. Это не просто итоговое произведение, вобравшее в себя двадцатилетний творческий опыт писателя, но и книга, знаменовавшая совершенно новый период в творчестве Бунина. “Деревня”, как говорил писатель, была началом “целого ряда моих произведений, резко рисовавших русскую душу, ее светлые и тёмные”, часто трагические основы”5. Повесть положила начало глубинному исследованию русской жизни, русского народа, русских характеров. С нее началась пора подлинного расцвета таланта художника.

В изображении деревни Бунин продолжал традиции Л. Н. Толстого и А. П. Чехова. Чехов одним из первых в новевшей русской литературе связал удручающую убогость деревенской жизни с реальным положением дел в России, каким оно оставалось к концу ХIХ века. Содержанием своих деревенских рассказов Чехов свидетельствует о всеобщей ненормальности отношения, установленной им во всех сословиях. Отказавшись от идеализации деревни и мужика, Чехов обратил свой реализм против общего порядка вещей, бесчеловечных отношений, обстоятельств. Быт крестьянской массы (“Мужики”) и жизнь деревенской верхушки (“В овраге”) рассмотрены им раздельно с точки зрения их несомненной социальной ненормальности.

Бунин установил связь между явлениями, порознь описанными Чеховым, и выявил их общую социально-историческую и бытовую основу.

История возвышения Тихона Красова может служить своеобразным итогом полувекового развития буржуазных отношений в русской деревне. Итог этот не оправдал ничьих надежд. Положение крестьянской бедноты стало еще хуже, и дурновские мужики, как и по всей России, готовы начать голодный земельный бунт, а “потолок” жизни самого богатого человека в Дурновки остался удручающе низким. Тихон Ильич – разрушитель старой, патриархальной деревни, изображен в повести Бунина со всей доступной ему силой художественного критицизма. В. Воровский отметил это в своей работе, говоря, что “повесть Бунина, «Деревня» своего рода исследование о причинах памятных неудач. Ни вспышки крестьянских восстаний, ни проблески народного разума, ни смена хозяев Дурновки – вчерашних бар ни сегодняшних мироедов и кулаков – не изменили, с точки зрения Бунина, коренных основ национальной жизни. Собственным предметом исследования Бунина оказались вековые залежи старого в сознании и в быту, тяготевшие, как проклятие, над всем земледельческим строем России. Это и определило художественно - историческую концепцию бунинской “деревни”.

Глубоко усвоив уроки Толстого – художника, Бунин в “Деревне” решительно переосмыслил некоторые центральные толстовские идеи. Если в 1900-х годах Бунин утверждал каратаевское начало как известную духовную субстанцию народного мироощущения и мировосприятия, то события первой русской революции разрушили этот бунинский эстетический абсолют каратаевшины, и в “деревне” писатель уже только обличает гибельное своеволие жизни дурновки, символизирующей “новую Русь”. Бунин открыто восстал против толстовских представлений о покорном, беззлобном и христолюбивом мужике как идеальном и высшем типе народного характера. В споре с Кузьмой старик Балашкин явно побивает своего ученика, когда тот заикнулся, что Платон Каратаев – “вот признанный тип этого народа”, доказательством истины, в конечном счете, служит не литературная эрудиция Балашкина. а общая картина жизни, развернутая в повести, вся совокупность “народных типов”, резко очерченных строгим бунинским пером.

Противоположность кроткому и справедливому Акиму из “Власти тьмы” Толстого (поздний и наиболее яркий характер каратаевского типа) в “Деревне” Бунина описан другой Аким, насмешливо-едкий, охальный мужик, потрясший Кузьму своим злым бесстыдством. Аким у Толстого строгий хранитель патриархальной нравственности. У Бунина он – язычник, имевший о нравственности самое смутное и непочтительное представление, он не то чтобы нарушает нравственность. Он – вне её.

Для многих современников “Деревня” – книга о судьбе России и народа после отмены крепостного права и революции 1905 года – оказалась полной неожиданностью. Но “Деревня” – закономерный итог более чем двадцатилетнего творческого пути писателя, итог его долгих наблюдений и раздумий над русской жизнью.

Деревне посвящены многие рассказы Бунина 1890-х годов, вошедшие в первый сборник “На краю света” (1897). Рисуя деревенские драмы и трагедии, писатель, тем не менее, сохраняет лирико-эпический тон повествования. Его крестьяне – кроткие и милые дети земли, безропотно несущие бремя невзгод и нищеты. В эти годы, по словам самого художника, он воспевал “деревенские идиллии” и слагал “деревенские элегии”.

На рубеже ХIХ-ХХвеков Бунин подходит к своему перевалу. Он пишет о судьбе России. Бунин начинает говорить об окончательной гибели старой патриархальной Руси. В его рассказах покорные и безропотные крестьяне доживают последние дни. Умирает лесной следопыт Митрофан (“Сосны”), приготовился к смерти Мелитон (“Скит”). Эти величественные в своем долготерпении Фигуры крестьян являются первыми подступами к образу Иванушки, который в “Деревне” станет символом старой, могучей и долготерпеливой крестьянской Руси. От проницательного взора Бунина не ускользнули перемены, происходящие в настроениях крестьян накануне революции 1905 года. В 1903 году напечатаны его рассказы “Сны”, “Золотое дно” под общим названием “Чернозём”. В них писатель говорил о русском народе, ожидающем больших перемен. В рассказе “Сны” впервые в творчестве Бунина появляются озлобленные, недовольные жизнью крестьяне.

“Сны”, “Золотое дно”, “Новую дорогу”, “Эпитафию”, “Скит” и “Сосны” можно рассматривать как первые подступы к “Деревне”, к теме России и ее народа. В них впервые прозвучала мысль писателя о великих природных богатствах русской земли и её запустении, о жуткой нищете народа, о бесхозяйственности дворян и купцов. Таким образом, ведущая мысль “Деревни” - о полной неустроенности русской жизни, о России без хозяина вынашивалась давно и неоднократно повторялась писателем.

Богатство проблематики, значительность художественных открытий, попытка исторического осознания русской действительности сближает Бунина с Горьким. Задумав “Деревню”, Бунин, несомненно, говорил об этом, с Алексеем Максимовичем. Критика тех лет отмечала творческую перекличку Бунина и Горького. Многое для образа Кузьмы Красова Бунин взял у Горького, Бунин был знаком с содержанием “окуровской хроники” и ее продолжения – “Жизни Матвея Кожемякина”. “Вернулся к тому, к чему Вы советовали вернуться – к повести о деревне, – сообщал Бунин в письме к Горькому, – И теперь старичок! Ваш особенно задевает меня... “7. Говоря о “задевшем” его старичке, Бунин мог иметь в виду и Тиунова, – пытливого мещанина-философа, исходившего Русь, и окуровского летописца, застенчивого и самоуглублённого “канатчика” Матвея Кожемякина. Что это так, видно уже из того, что один из главных персонажей “Деревни” – Кузьма Красов, “этот худой и уже седой от голода и строгих дум мещанин,”8 самоучка и бродяга, многими своими чертами близок Тиунову и Кожемякину. Сближает “Деревню” с произведениями “окуровского цикла” и жестокая критика “свинцовых мерзостей” русской жизни, правда где-то переходящая у Бунина в безотрадную и горькую “отходную” старой деревни - помещичьей и мужицкой.

В “Деревне” отразились наблюдения Бунина над Россией периода революции и последовавшей реакции.

“Кровавый отсвет” революции был страшен Бунину: по его представлению в невежественной, темной деревне революция способна превратиться лишь в бессмысленный бунт, вызвавший инстинкты всеобщего озверения и все разрушения. По логике Бунина, жизнь нищего мужика страшна, но мужик богатый - зверь пострашнее, вместе с деревенским смиренномудрием он теряет и последние признаки человеческой духовности. Следовательно, выхода нет.

Бунин не был в неведении относительно развивающихся событий революции 1905 года, но ему было не под силу их исторически верное осмысление. Однако уже по самой природе реалистического художественного творчества он создает на основе увиденного и пережитого правдивые картины русской «смутной» жизни.

Создавая повесть, Бунин опирался на реальные события, происходившие летом 1905 года в имении его брата.

Можно предположить, что отдаленными прототипами братьев Красовых в “Деревне” – Тихона и Кузьмы – послужили братья Бунины – Евгений Алексеевич и Иван Алексеевич. В характерах и биографиях Красовых нашли воплощение многие факты из жизни братьев Буниных. Евгений Алексеевич – человек черствого сердца, которым руководило одно стремление разбогатеть, стать помещиком. Усадьбу брата Бунин изобразил в “деревне” под названием Дурновка. Черты брата – скупость, черствость, каторжная работа ради одной цели – богатства – характерны для Тихона Красова в “Деревне”. Примечательна ещё одна деталь, взятая из жизни брата, которую Бунин наполнил особым смыслом. У Евгения Алексеевича от жены не было детей, дети у него появились лишь под старость от служанки. Тихона Красова Бунин вообще делает бездетным, тем самым, показывая бесплодность, бесперспективность жизненного пути человека, энергия которого целиком потрачена на стяжательство.

Несомненно, образ Тихона Красова вобрал и другие жизненные наблюдения писателя – наблюдения над бытом кулаков, мешан, купцов.

Совершенно другие впечатления послужили почвой для создания образа Кузьмы Красова. Его жизненная основа шире и глубже. Может быть, поэтому образ Кузьмы удался больше писателю, стал его художественным открытием. “Кузьма впервые является в литературе нашим так резко очерченным и “подлинно верно” – писал Горький Бунину, – до того верно, что, я уверен, умный историк литературы будет опираться на Кузьму, как на тип, впервые данный столь определенно".9

Кузьма – образ широкого обобщения. Это – тип русского талантливого самоучки, тип русского правдоискателя, трагически печальная жизнь которого олицетворяет горестную судьбу сотен и тысяч талантливых русских людей, не нашедших своего пути, применения своим силам.

Много для образа Кузьмы, как было сказано выше, Бунин взял у героев Горького. В то же время в биографии Кузьмы много автобиографических черт, жизненных впечатлений, метании и искания самого Бунина. Многие подробности в жизнеописании Кузьмы в несколько преображенном виде повторяли факты из жизни писателя. Скитания по России и Украине, увлечение толстовством, восхищение сатирой Щедрина, статейки в газетах по хлебному делу, желание "высказать свою собственную душу", "написать "Итоги", суровую и жестокую эпитафию себе", – все эти эпизоды из жизни Кузьмы Красова восходят к биографии самого Бунина. Думается, что и путевые впечатления Кузьмы в бурные годы первой русской революции во многом носят автобиографический характер.

История Кузьмы, подчеркивал сам писатель в "Деревне", "история всех русских самоучек".

В главном – в складе характера, в образе мыслей, в поведении, поступках, в поэтическом творчестве – Кузьма восходит к другим реальным прототипам. Среди них – Елецкий, поэт-самоучка Назаров, с которым Бунин был лично знаком. Интересовался Бунин и другими писателями из народа, писателями трудной, зачастую трагичной судьбы: Шевченко, Никитиным, Н. Успенским, Левитовым, Решетниковым.

Жизненный путь Кузьмы во многом обобщает судьбы писателей – разночинцев.

Общая картина жизни, созданная Буниным в "Деревне", отмечена высокой мерой художественно–исторической достоверности. Замысел бунинской повести опирается на широкий и разнообразный опыт русской литературы. Концепция и стиль "Деревни" были подготовлены развитием русской литературы второй половины XIX века и новейшими исканиями писателей–современников, стремившихся осмыслить значение революции 1905 года в национальной истории России.

Дурновка Бунина – есть вся Россия, как сказано в повести. Название выразительное, обобщение обязывающее и многозначительное. Бунин считает, что деревня составляет национальную основу страны и предопределяет её развитие. Повесть " Деревня " потрясла беспощадной правдой о катастрофичной доле русской деревни, представленной " в ее пестрой и текущей повседневности". В. Боровский ощутил бунинскую способность оставаться как бы духовно отрешенным от описываемого им "болящего мира наших дней».10

В соответствии с исторической концепцией повести, Бунин с самого начала делает бесспорной вину народа за мартиролог русской литературы: "Пушкина убили. Лермонтова убили. Писарева утопили. Рылеева удавили... А Шевченко? А Полежаев? Скажешь, – правительство виновато? Да ведь по холопу и барин, по Сеньке и шапка" (т.3. с. 56). Этим контраргументом Бунин подтверждает виновность русского народа и в смерти Пушкина, и в кази Рылеева. Эта пословица и дальше используется как приговор народу России, связывая его прошлое и настоящее. И как предначертанный итог истории России – символическая картина её окончательной гибели (свадьба Молодой и Дениски): "...А за порогом неслась непроглядная вьюга, и свет, падавший из окошечек, из толщи снежной завалинки, стоял дымными столбами", (т. 3.с. 112) "Вьюга в сумерках была еще страшнее. И домой гнали лошадей особенно шибко, и горластая жена Ваньки Красного стояла в передних санях, плясала, как шаман, махала платочком и орала на ветер, в буйную тёмную муть, в снег, летевший ей в губы и заглушавший её волчий голос" (т. 3.с. 114).

Так Бунин от ностальгии по идеализированному патриархальному прошлому ("Антоновские яблоки") приходит в "Деревне" к крайнему историческому пессимизму, символизируя гибель России в образе ледяной пустыни, прозябающей в сумеречном тумане царства голода и смерти.

Признание имущественного, как и нравственного банкротства мелкопоместного дворянства, нищетой приравненного к бедствующему крестьянству, представление, что обе эти группы деревенского населения обездолены общим для них врагом – воинствующим хищничеством буржуазного мещанства – всё это и побудило Бунина в двух социальных планах "Деревни" и "Суходола" представить смежный процесс одичания людей, связанных с землей, ставшей для них злой мачехой и терпящих на горькой и прекрасной земле этой зловещее крушение.

Для автора " Деревни" победоносное движение буржуазии являлось исторической виной, как мужика, так и барина, в злых словах базарного Философа Балашкина " по холопу и барин " – явственно звучит нечто весьма близкое убеждению самого Бунина. Главное в этом представлении –тождественность души мужика и барина, претерпевающая некоторые различия даже: в быту лишь в связи с относительным неравенством в их имущественном положении. Итак, Бунин считает, что душа у всех общая, русская, но и доля общая – погибельная.

Историю Дурновки Бунин связывает с родословною Красовых. Мужицкая и барская родословная для писателя цепь случайностей, разомкнутая в звеньях жестоким и трагическим своеволием " русской души ". В повести это едва ли не единственная историческая реальность отношений господина и крепостного. Судьба Красовых замкнута в самой себе. Их жизнь не имеет внешних связей, кроме семейных и преступных. Распавшиеся общественные связи патриархально-крестьянских отношений, идеализированных писателем в произведениях начала 90-х годов, в "Деревне" лишены значения исторического идеала. При обращении к Бунинской повести исследователей обычно привлекает, вступительная фраза: "Прадеда Красовых, прозванного на дворне Цыганом, затравил борзыми барин Дурново". Фраза "сквозная", едкая соль её проявляется в ходе повествования, когда разбогатевший потомок. Цыгана, как символ исторического возмездия, "доконал" последнего потомка свирепствующего барина, у которого и перенял "дурновское именьице". Гордились мужики, что свой, Красов, так развернулся. Еще не ведая, не догадывались, что "свой Красов" разворачивается и на их погибель, а не только недотепы – барчука.

Бунина привлекает вовсе не идея антибарского исторического возмездия за былые зверства, исходя из предположения "единства души", он покажет, что в подходящих условиях потомок затравленного барскими псами Цыгана – мужик Тихон Красов – окажется живоглотом не менее свирепых кровей, чем и давний барин – людоед Дурново.

Вторая фраза повести: "'Цыган отбил у него, у своего господина, любовницу", – роднит – наперекор экономическому фактору – мужика и барина: у обоих душа взыграла к одной и той же женщине. В этой "трагедии любви" слабейший и оказался затравленный борзыми.

В "Деревне" глумление над чистотой женского сердца стало не только сквозным мотивом, не только показателем всеобщего, по разному проявляемого одичания деревни, но и свидетельством однотипности, родственности во зле обоих пластов деревни: мужицкой и захудало –барской.

В подробной " обоюдности " исторической судьбы помещиков и мужиков кроется и родственность их натур, их предрасположенность к страданиям, злодейству, дикости и мучительному отсутствию радости жизни.

В представлении о связанности исторических судеб помещика и его единокровного брата мужика – своеобразие печали Бунина, на чьих глазах семейная связь эта распадалась в процессе обоюдной гибели, во взаимной ненависти и общем одичании. Скопом народ виноват, ибо "по холопу и барин". "Вина" холопа и барина представлялась Бунину субъективно, их "общая душа" и несла тяжкий крест расплаты, в обоюдности своей погибели. 'Представление о субъективности "вины" стократ обострило беспощадность бунинского обличения.

В "Деревне" братья Тихон и Кузьма Красовы выражают разные стороны "русской души". Тихон Красов - энергичный и оборотистый приобретатель, жестокий, неразборчивый в средствах русский мужик, перекупивший у разоренных бар Дурновку и занявший их место в современной деревне. Его темпераментный, необузданный нрав наиболее открывается в эпизоде изнасилования Молодой. Преуспевший мужик Тихон Красов, изнасиловавший Молодую, свою батрачку, а затем замывший грех выдачей ее за беспутного Дениску – генетический штамп вековой барской потехи: своих дворовых полюбовниц пристраивать к облагодетельствованным по сему случаю мужичкам – бедолагам. Здесь можно провести параллель с герценовской "Сорокой – воровкой". Как некогда крепостник – самодур, ныне "крепкий мужик" с такой же безжалостностью крушит судьбу прекрасной, доброй женщины своих же кровей.1

Художественное отражение действительности следует своей собственной объективной логике: в мужицкой жестокости Тихона Красова Бунин прослеживал повторение обшей азиатской наследственности "изгибов русской души", а получилась общая картина русской жизни в ее крестьянской среде. Сквозь ужасы бунинской деревни проступает символика авторского замысла: круговая безвыходность деревенского существования во всех его слоях, не только в гуртовом бедняцком, но и в реденьком – экономически удачливом. До чего лих в делах Тихон Красов, попутно владеющий бывшим барским имением, а для кого все это?

У Тихона нет наследников. Судьба братьев Красовых предопределена историческим круговоротом вырождения Дурновки и дурновцев. Незаконнорожденные, мертвые младенцы – это напоминание о приближающейся смерти, конечности жизни. И жизнь с ее постоянным страхом смерти становится для Тихона Красова постепенным умиранием: "С детства, не решаясь даже самому себе признаться, не любил Тихон Ильич лампадок, их неверного церковного света; на всю жизнь осталась в памяти та ноябрьская ночь, когда в крохотной, кособокой хибарке в черной Слободе тоже горела лампадка, – так смирно и ласково –грустно, темнели тени от цепей ее, было мертвенно тихо, на лавке, под святыми, неподвижно лежал отец, закрыв глаза, подняв острый нос и сложив на груди восковые руки... Теперь лампадка горела постоянно..." (т. 3, с. 9).

Как ранее молодого барчука, судьба и Тихона казнит, но уже бесплодием. И его родовая "линия" обречена, как иссякла родословная местных бар, как тленом пошла русская земля с ее одичалыми обсевками былого барства и вконец обезумевшим в нищете мужиком. Тихон Красов мечется в поисках выхода из своей удачливой, а по существу бессмысленной и бесплодной круговерти. В смутной боли за Молодую – отражение смятенной думы и о себе, не ведомо на что в пыль пустившим свою неуемную силу жизни и проглядевшем эту впустую промелькнувшую жизнь.

В повести "Деревня" вовсе необычное и для позднего Бунина обращение к нравственным исканиям героев, к их внутренним переживаниям, к раздумьям, предваряющим поступки. Обычно у Бунина действия героев дают возможность догадываться об их внутренних коллизиях. Обращением к душевному смятению Тихона Красова Бунин усугубляет его образ, распространяя и на него всеобщую трагедийность Дурновки, русской деревни, воплотившей горе всей страны.

Тихон как бы запутался в удачах своего пути и тщетно гонит от себя проступающее сомнение о смысле этого жизненного мельтешения. Вот почему Бунин и Тихону предоставил толику тех "интеллигентных сомнений", на которые он вовсе не был тороват при обрисовке героев вне мужицкой среды. Болью проникнуты раздумья Тихона о Родине на ярмарке: " Господи боже, что за край! чернозем на полтора аршина, да какой! А пяти лет не проходит без голода. Город на всю Россию славен хлебной торговлей, – ест же этот хлеб досыта сто человек во всем городе. А ярмарка? Нищих, дураков, слепых и калек, – да всё таких, что смотреть страшно и тошно, - прямо полк целый!" (т. 3.с.14). Тихон Красов – « мироед, но все же он потомок крепостного мужика цыгана, в дикой стране затравленного барином–самодуром. Как же не задуматься и ему о судьбе страны своей? С той памятной поездки на ярмарку, когда черные думы тронули сознание Тихона, он и попивать стал, все чаще ощущал свою шало–удачливую жизнь каторгой и " золотой клеткой". Но втянулся в этот хомут, прирос к нему, уже выхода не видел и не искал.

Бунин, полагавший, что он раскрывает лишь "особенности единой души" мужика и барина, души, для которой "экономические уровни"являются чем-то внешним, отнюдь не определяющим зоркостью великолепного художника, знатока деревенской повседневности, продемонстрировал становление конкретного характера, вылепленного социальными факторами. Отсюда и зорко условленное в Тихоне Красове двоедушие: с одной стороны, тот радуется поражению русской армии в войне с неведомо далекими японцами, на первых порах даже радуется революционным волнениям, известиям об убийствах, ибо ощущает в этом признаки развала чужого и враждебного ему мира дворянской государственности; но стоило событиям затронуть деревенскую массу, пробудить ожесточение бедняков – и разом заговорил, в нем его кулацкий интерес, инстинкт мужика, которому удалось выбиться в мироеды.

Тихон исходит из устойчивых координат купли–продажи, на чем, по его мнению, мир и зиждется. (С этого угла зрения отношение к крестьянскому бунту, к коллизии с Молодой). Требуется найти выход, уплатить за содеянное, и Тихон покупает Молодой законного мужа: Дениску.

В отличие от своего брата, Кузьма Красов стремится не к богатству, а к правде, его жизненный путь – путь русского самоучки, жаждущего света и знаний. Но его умственные интересы гаснут в буднях русской жизни. После всех скитаний Кузьма возвращается к брату в Дурновку и фактически примиряется с тем, что есть. Кузьма Красов – вовсе не обычный для Бунина "интеллектуальный" персонаж, в какой-то степени пародированный мужицкий вариант героя русской классической литературы, осознавшего свою ответственность за Россию, за замордованного мужика– страдальца. Соль этой злой пародии именно в том, что малость прозревший, честнейший мужик–самоучка, самостоятельно задумавшийся над горестной участью России, не находит для нее выхода, а наоборот – в полной безнадежности произносит ей отходную.

Кузьма Красов в повести Бунина выполняет особую роль наблюдателя и "бытописателя" Дурновки. Используя стилистический опыт чеховских "Мужиков", Бунин оценивает деревенскую среду сначала с точки зрения одного, затем другого брата. Итоги их жизненных наблюдений оказываются равно печальными, они сходятся, как и их многоразличные судьбы. Тихон Красов хотел бы еще отмолить свои грехи, чтобы господь помнил ему за его "лепту". Кузьма Красов сознает тщету и этой затеи брата: "Запомни, брат... запомни: наша с тобой песня спета. И никакие свечи нас с тобой не спасут... Мы – дурновцы!" (т.3, с.105)

В "Деревне" идея национальной катастрофичности жизни эстетически реализуется не только в наблюдениях Кузьмы над жизнью Дурновки, но и в символике его восприятия жизни в эпизодах поездки в Казаково. Дикое своеволие "народного гуляния": осаждаемая мужиками, бьющаяся в грязи тройка барина–погорельца; старик, по прозвищу Чучень, который помирает второй год от живота; "огромный беломордый кретин с белыми крупными ресницами и раздувшимся горлом", сидящий на телеге в "синей грязи" дороги; звероподобный в своей бездуховности Аким и больные караульщики, слепая девка, хлебающая молоко из миски, в которую попадают мухи, роем кружащие над синим личиком трупика ребенка – все эти впечатления Красова обобщаются Буниным в символическом описании ночной грозы – страшном предчувствии конца, гибели, потопа, Апокалиптическое восприятие жизни Кузьмой – итог его духовных исканий.

Бунин наделил братьев Красовых "духовной биографией" своего бунинского рода в последнем колене. С социальной точки зрения история красовского рода неавтобиографична, но эта деталь в исторической концепции повести имеет значение доказательства внесоциальности тех начал жизни, с точки зрения которых автор "Деревни" повествует об истории своей Родины. Во всей Дурновке жизнь идет "наизнанку". Настоящее лишено смысла, забыто прошлое, нет будущего: в будничном прозябании годы жизни дурновца сливаются в "один день". События воины с Японией, революция 1905 года изымаются в повести из их исторического контекста. Они случайны, неожиданны, бессмысленны в своей жестокости и бесцельности, как и все остальное в жизни Дурновки. символизирующей Россию.

Следуя своей идее о трагически–гибельных началах русской души, Бунин показывает, что у гибнущего дурновца–россиянина нет ни чувства Родины, ни веры, ни какого бы то ни было сознания значения собственной жизни. Безверие дурновца у Бунина – синоним полной бездуховности его жизни.

Бунин говорит о вырождении, окрашивая свое повествование то в жесткий тон (с болью и гневом), то в сентиментальный, почти со слезной жалостью.

Последнее – образ тройки в грязи, где идет разговор о барине–погорельце. Эта смена символична. Исторический смысл бунинского образа "тройки" ясен, из его полемического противопоставления гоголевской птице - тройке: "...на крутой размытой дороге, бьется в грязи, вытягивается вверх тройка худых рабочих лошадей, запряженных в тарантас." (т.3, с.63) Бьется под крик мужиков. Равнодушная ненависть дурновцев к барину – одно из проявлений жестокого своеволия темных и светлых основ русской жизни. В повести проводится композиционное сопоставление вышеописанной сцены со сценой народного гулянья, во время которой Кузьма размышляет о том, верит ли гуляющий народ в свой праздник и на что он надеется, переживая что-то новое и. необычное. Далее – еще одна символическая сцена: - мать, которая для сына "последние холсты продала" и сын, "мордующий" каждый день свою мать. Эта сцена заканчивается теми же словами, что и предыдущая: "Видно, стоит того". Смысл этого композиционного сопоставления: потакали мужику, его безудержно – гибельному своеволию, и допотакались – до пепелищ на усадьбах и до мордования матерей. Бунин "уравновешивает" ненависть к барину и презрение к матери.

Бунин полемически заостряет тему народа и русского национального характера, дописывая в 1915 году новый монолог Кузьмы о русском народе и его истории. Бунин говорит об исконной звериной жестокости и бессердечии мужика: "Есть ли кто лютее нашего народа?.. На пожар, на драку весь город бежит, да ведь как жалеет-то, что пожар али драка скоро кончилась!.. А как наслаждаются, когда кто-нибудь жену бьет смертным боем, али мальчишку дерет как Сидорову козу, али потешается над ним» (т.3, с.30), – говорит о закостенелости мужика (не может воспринимать движение в мире порыв к свободе и возрождению, то есть, изменилось время, а мужик все тот же).

"Жуть" бунинской деревни именно в том, что в ней по особому "задумывался" русский мужик: один подпустил красного петуха к помещичьей усадьбе, а затем вновь присмирел, впустую утратив свой пыл, другой, хоть и не присмирел, но так и остается тем, кем был прежде: неприкаянным пустоболтом. Кузьма возвращается восвояси, убедившись, что дороги к народному счастью перерезаны. Тихон Красов изводится в горьких думах не только о пустоте своей жизни, но и о содеянном надругательстве над Молодой. Ее символический, назидательный образ поруганной красоты столь неотвязен в своем молчаливом укоре, что надсадно бередит и его ожесточившуюся душу деревенского живоглота.

Из всех дурновцев только Яков копошится на земле. Но его богатство – богатство "мертвых душ". Образ Якова – бунинская вариация Плюшкина, мужицкий Плюшкин и Собакевич в одном образе. Серый у Бунина так же входит в галерею мужицких "мертвых душ", в нем соединяются черты маниловщины и ноздревщины... Серый хитрит, прикидывается дурачком, когда объясняет свое ничегонеделание, скрывая за этим затаенную надежду на милости революции, когда можно будет "не пахать, не косить. Девкам жамки носить..." Серый у Бунина не просто тип, он – символ Дурновки. ее "языческая тень", атавистическое и вечное начало ее истории, ее будущее в настоящем. Сын Серого Дениска отражает настроения современной деревни, давно уже испытывающей влияние города.

Дениска Серый, представляющий в повести "новую Русь", ее "новенький типик", стоит в бунинской иерархии духовного вырождения на самой нижней ее ступени. Он стыдлив, сентиментален, дурачком прикидывается, и в то же время это – "циничное животное", существо, лишь сохранившее человеческий облик.

В русской литературе нет более злой пародии на мужицкое стремление осмыслить свою жизнь, чем бунинское "жизнеописание" Дениски Серого, которое наложено в форме его письма к Тихону Красову. Пародийная нелепость этого бунинского "революционера" уже в самом его обращении с жалобой на собственную жизнь к Тихону Ильичу, которого он ругает "живорезом" и против которого бунтует, наслушавшись в городе "социалистов".

Письмо Серого – пародия на "философические" раздумья "новой Руси" о жизни, высший смысл которой сводится для нее к "сорока рублям" и о смерти из-за тоски по этим сказочным рублям.

Непутевый Дениска, сын отъявленного пустоболта Серого, отнюдь не однолинеен, – более того, Бунин, колдуя над "тайной русской души", заставляет мироеда Тихона Красова заподозрить свое внутреннее родство с этим деревенским чудищем, юродом, безнадежным перекати–полем. Оба они предстают порождением мути русской жизни. Оба тоскуют: Дениска задавлен житейской неприкаянностью, а Тихон – бесцельностью своего лихого, внешне столь удачливого хищничества.

Для чего живет человек? Этот вопрос волнует и Бадашкина, и Кузьму Красова, и преуспевающего в миру Тихона Красова, и последнего деревенского обсевка Дениску.

Для Бунина впустую хищничествующий Тихон, пленник беспросветной деревенской мути, - "из тех же квасов", у него лишь иная, по сравнению с Дениской, гримаса "русской души". Тихон Красов и сам это уразумеет.

В безграмотных каракулях Дениски ему чудилось нечто несусветное и вместе с тем тоскливое. Однако проняла Тихона Красова знакомая и ему тоска, так нелепо выраженная жалким смутьяном Дениской: "Кинув письмо в полоскательницу, он поставил локти на стол, глядя на лампу... Чудной мы народ! Пестрая душа! То чистая собака человек, то грустит, жалует, нежничает, сам над собою плачет... вот вроде Дениски или его самого, Тихона Ильича..." (т.3, с.53).

Главенствующая мысль Бунина: для людей, связанных с землёй, барина или мужика, все пути перекрыты. И всё это – в силу свойств русской души, одновременно прекрасной и непутевой. «Русскай" путь точит души обоих Красовых – бесприютного правдоискателя Кузьмы и лихого, ладного, удачливого в делах приобретательства Тихона. Сюжет "Деревни" – выражение концепции писателя: дело не только в нищете русского крестьянина, перед нами богатей Тихон, а ведь и его гнетет тоска русской жизни. Достаточно вспомнить его рассказ о платке, который немая стряпуха «истаскала наизнанку». Этот платок – символ неудавшейся жизни: «Так вот и я... с жизнью-то своей...» (т.3, с. 107). Излохмаченная, впустую прожитая жизнь, прозябание.

В душе у Бунина гнездились подозрения, что человек «русской души», мужик, сам виноват, что несчастен, ибо лоботрясничает и тешит «себя мечтой, как бы побольше урвать землишки у такого же лоботряса – мелкопоместного дворянина – банкрота». Отсюда и логика оцепления характеров в повести «Деревня»: юродивый бунтарь Дениска – сын наипропащего мужичонки Серого, который дожидается, что с неба все свалится к его ногам. Формы юродства разные – активная у Дениски и пассивная его отца. А содержание – общее - тупое нежелание что-то делать. А иная форма активности – злодейская, бездуховная жажда наживы Тихона Кросова.

Бунин не только увидел и изобразил рабочий класс, он воспринял пролетария всего лишь как крестьянина, «испорченного», «развращенного» городом. Именно таким изображает писатель нелепого Дениску, уже побывавшего в Туле и таскающего в чемодане и карманах «книжечки» – песенник «Маруся», «Жена – развратница». «Невинная девушка в цепях насилия», «Поздравительные стихотворения родителям, воспитателям и благодетелям», а также «Роль пролетариата в России».

Не только Дениска, но и все другие люди «новой деревни» обрисованы Буниным резко отрицательно. Особенно непримиримо отношение к «бунтовщикам» из среды крестьян. Писатель показывает, как быстро капитулируют они перед теми, против кого пробовали бунтовать. Характерна в этом отношении и фигура шорника, выступающего в разгар события организатором крестьянского бунта Шорник, «злой, поджарый, с провалившимся животом», вначале оравший «от лица всей толпы», «что вышло распоряжение “пошабашить это дело”, впоследствии, «как ни в чем не бывало, опять стал появляться в лавке. Он почтительно снял шапку на пороге, точно не замечая, что Тихон Ильич в лице темнеет при его появлении» (т.3, с.23).

Одни из "бунтовщиков" покорно капитулируют перед хозяевами; другие, как Комар, гибнут нелепой смертью; третьи, такие как Ванька Красный, о котором Бунин сообщает, что он "опять закатился на донецкие шахты", уходят подальше от тех мест, где они пробовали "мутить народ".

Революция кончилась, люди, пытавшиеся поддержать ее в селе, оказались неспособными к длительному протесту, в жизни мужика все осталось по-старому – к такому выводу стремится привести читателя Бунин: "Весь бунт кончился тем, что поорали по уезду мужики, сожгли и разгромили несколько усадеб, да и смолкли" (т.3, с.23). Бунин подчеркивает случайность, неожиданность, бессмысленность, жестокость и бесцельность крестьянского бунта в Дурновке, символизирующего Россию. Но из-за своей ограниченности Бунин допускает перегибы в изображении нелепости крестьянского бунта (вспомним сцену, где причиной крестьянского бунта послужила ветчина, хранившаяся в кладовой зажиточного собственника).

Главенствующий мотив повести – осуждение бессмысленности и дикой разгульности народного бунта. Этим страхом перед гневным дыханием народа Бунин страдал вплоть до смертного часа.

Бунинская повесть "Деревня" страшна ожесточенным неприятием народной активности, народного гнева против условий одичалого существования, Бунин с присущим ему талантом и детальным знанием деревни, отразил ее слабость, ее многовековую забитость и отсталость, немыслимость сложившейся в ней ситуации.

В бунинской картине жизни деревни разрыв общественных и семейных отношений идет как бы параллельно и одновременно.

Символика жестокого бунинского замысла с поразительной болью воплощается в поругании Молодой – воплощении Красоты – Тихоном Красовым, самым удачливым хищником округи.

В авторском замысле образ Молодой не является простой персонификацией "светлых основ" русской души, созданной по принципу уравновешивания ее "темных основ".

Молодая у Бунина – воплощение поруганной красоты, добра, затаенной душевности, трудолюбия; она – символ светлых и добрых начал жизни "мужицкого мира", но прошлой далекой, молодой России.

Все в поведении Молодой, ее отношение к Тихону и Кузьме, к мещанам и дурновцам, к Серому и Иванушке – все как бы подсвечено изнутри многозначительной и таинственной зыбкостью символа.

Символическая обобщенность в обрисовке молодой оказывается и в самом наименовании героини – "Молодая", и в несколько идеализированно– романтическом изображении красоты ее, и в некоторых "недоговоренностях" в рассказе о ней (загадочна смерть Родьки, ее мужа: то, что его отравила Молодая, лишь предположение, не ясно до конца, почему Молодая настаивает на свадьбе с Серым, понимая гибельность этого шага). Деревня, привыкшая награждать своих жителей самыми едкими, насмешливыми прозвищами, точно вымещая друг на друге переизбыток накапливающейся горькой злости на весь белый, неласковый к мужику свет, не только пощадила Авдотью, жену долговязого Родьки, но и одарила ласковым именем Молодая, воплощая этим извечную, жизнью искалечиваемую народную поэтическую тягу к прекрасному: "Молодая, стройная, с очень белой, нежной кожей, с тонким румянцем, с вечно опущенными ресницами... Носят дурновские бабы "рога" на голове: как только из-под венца, косы кладутся на макушке, накрываются платком и образуют нечто дикое, коровье. Носят старинные темно-лиловые поневы с позументом, белый передник вроде сарафана и лапти. Но Молодая, – за ней так и осталась эта кличка, – была и в этом наряде хороша" (т.3,с.23).

Одичалый мир хищничества знает одну лишь меру отношений: купли – продажи. Иная мера и неизвестна, и не может возникнуть у Тихона Красова, он скупал и продавал земли, деготь, мыло, селедку, мятные пряники, "– какой же иной мерой способен был он оценивать красоту опущенных ресниц приглянувшейся ему женщины?

Если деньги не властны над красотой, остается гнет силы. Ведь иное и неведомо деревенскому кулаку, всего добивавшемуся хитростью, нахрапом, жестокостью. Ведь и стремление к продолжению рода – дальний расчет, инстинктивная потребность передать своей крови накопленную мошну запаса дегтя и селедок. На злобной вытоптанной земле, окропленной лишь горькими слезами нужды да мертвой водой наживы, нет места эмоциям красоты, благородства. И Бунин с пыточной жестокостью предает Молодую поруганию.

Средь смрада помоев, забрызганная грязной водой, в поту поденщины растлевается Молодая – символичное явление красоты, чудом проглянувшей на опаленной земле одичалой деревни.

Трагизм образа Молодой – в жажде самоуничижения, соединенной с затаенным наслаждением собственным страданием. Создавая этот образ. Бунин подчеркивал парализованность воли молодой. Символичность образа Молодой подчеркнута и какой-то особой ее молчаливостью, гнетуще –обреченной немотой, столь несвойственной деревенским персонажам Бунина с им редкостно индивидуализированной и необыкновенно сочной речевой характеристикой.

"Так и смажу тебя, малый!" – беспомощно пригрозит она своему насильнику Тихону, неласкова станет и к брату Тихона – ни в чем не повинному перед ней правдоискателю Кузьме, и лишь тихая, короткая душевная фраза найдется у нее для "ошалевшего от долголетия" мужика –побирушки Иванушки.

Таланту Бунина чуждо стремление раскрытия характера через внутренние переживания, думу. Человек Бунина раскрывается не во внешних ситуациях, а в деревенских сценах – в непревзойденных по колориту речевых характеристиках. В обрисовке Молодой существует лишь беспощадно жесткий графический рисунок ее судьбы: никаких дум, переживаний, эмоций, слов, одна лишь жесткая черта, кривая падений, дающая контуры ее судьбы, страшной, как немой, задушевный стон.

Символический образ Молодой в этой страшной, нечистой жизни – точно икона с лампадкой в курной избе, среди грязи, вони нищего целуют в уста последним целованием, как брата, сравнивают с царями и владыками..." (т.3, с.16). Перед смертью едины и царь, и нищий.

Тихон – предшественник длинной цепи позднейших героев Бунина, которые напряженно осмысливают: " Зачем это?". Словно очнувшись под конец суетной, стяжательской жизни, итожит он пройденное, ища источник света. Недаром писатель в продолжении "Деревни" намеревался показать, что Тихон умирает, а Кузьма переезжает в Москву. С такими мыслями жить по-прежнему невозможно, а по-новому Тихону Красову очевидно, не под силу.

Готовя себя к вечной жизни, бунинский герой решает "за грех свой сотворить благое": выдать Молодую за Дениску Серого. Так завязывается та трагическая сюжетная ситуация, разрешение которой в повести становится символом гибели всей Дурновки.

Бунин подчеркивает неумолимость происходящего, ибо все начало судьбы Молодой и Серого, все мотивы их действий, как и решения Тихона – в мире жизни дурновской души, фатально отъединенной от воли и разума, в необъяснимой для писателя жажде самоуничтожения, Кузьма мечется в поисках смысла решения Тихона и согласия Молодой, пока не осознает, что все происходящее происходит в Дурновке.

В сведении судеб Молодой и Дениски – поруганной Красоты и убого Бунтарства – трагедийный узел бунинской концепции безысходности, воплощенный в повести "Деревня".

Ведь только раз узнаем мы, что Молодая смеялась (а дома плакала). Это была попытка "загула души"; попытка нравственно себя опустошить. Но Красота несовместима с пошлостью, с миром загулявших мещан, и мир этот отомстил Молодой полной мерой унижения. Предел этого падения Бунин и увидел в Дениске – скоморошьем порождении слепого и безнадежного народного буйства.

Безысходность повести "Деревня" – в изначальном: в том фоне мрака и дичи нищенского прозябания, с которым несовместим праздник души. Самые страшные страницы повести – последние, посвященные погребальному обряду венчания смутьяна, пустельги Дениски и Молодой –воплощения неуместной, а потому и поруганной красоты.

Подготовка к свадьбе Молодой, если бы, ни старые венчальные обряды, походила бы скорее на подготовку к похоронам, "Мертвых с погоста не носят..." – отвечает она Кузьме на его предложение "кинуть всю эту историю". Бунин часто использует простую житейскую деталь для раскрытия характера, психологии своих героев. Молодая считает бесполезным разговор и продолжает будничное дело.

"Деревня" заканчивается венчальным обрядом с его дикими и странными установлениями. Детали этого обряда описаны вперемежку со взрывами отчаяния Молодой и Кузьмы.

С каждой строкой последних страниц повести усиливается настроение безысходности, смирения и покорности судьбе перед злыми силами, угнетающими человека.

Ехали в церковь сквозь муть не утихающей вьюги, "на невесте и шубку и голубое платье завернули на голову... Голова ее, убранная венком бумажных цветов, была закутана шалями, подшальниками. Она так ослабела от слез, что как во сне видела темные фигуры среди вьюги, слышала шум ее, говор, праздничный звон колокольцев. Лошади прижимали уши, воротили морды от снежного ветра, ветер разносил говор, крик, слепил глаза, белил усы, бороды, шапки и проезжие с трудом узнавали друг друга в тумане и сумраке" (т.3, с.113). И ужасом веет от описания темной, холодной и угарной церкви, в которой сгрудившаяся толпа неграмотных, отупелых мужиков слушает непонятное, но торопливо строгое бормотание священника.

Бесовским надругательством звучит упоминание "целомудрия" перед лицом страшной судьбы обесчеловеченной, вконец замордованной, поруганной женщины, перепроданной нелепому смутьяну, юроду Дениске.

Но автор до последней сцены будет упоминать об этой обесчещенной красоте": ... рука Молодой, казавшейся в венце еще красивей и мертвее, дрожала, и воск тающей свечи капал на оборки ее голубого платья" (т.3, с. 114).

В симфонию отчаяния и гибели человеческой души включены голоса природы. Звучит погребально колокольный звон... Когда возвращались из церкви, вьюга пуще разгулялась, а одна из баб выла в сенях волчьим голосом. Все в описываемых деталях (мертвая в свете, рука молодой, тающая свеча) напоминает о смерти, вызывающей чувство гложущей тоски. А самые последние строки повести создают картину разгула темных сил, шабаша ведьм.

Брачный танец, венчающий Молодую с Дениской, является "замком", скрепляющим по-своему стройную конструкцию повести:

Красота обречена на заклание в непутевом, смрадном мире деревенской действительности. И автор выбрал для Молодой, воплощающей неприкаянность прекрасного в мире безобразия, самый позорный конец – он предал ее деревенскому выродку, способному лишь в жалко-нелепой, юродивой форме выражать протест против жизни, отказывавшей ему в праве на человеческое существование. Ведь для Бунина все виды бунтарства оставались болезнью души, той или иной формой юродства.

Повесть воплотила неуместность любви – высшего проявления человечности – в бесчеловечных условиях русской дореволюционной деревни.

Но человеческое понятие любви и невозможно применить к перипетиям бунинской зловещей повести о деревне, ведь и в пленительном образе Молодой нет и намека на возможность столь интимного чувства, трагической прелести ее характера проявилась лишь в скорбной покорности и в свойственной ей проникновенной жалости к убогим, обиженным судьбой.

Исключив понятие души из классовой, общественной – вообще – идеологической детерминированности, Бунин уверовал в объективности своих изображении деревни, понимаемую им как истинность знания жизни в совершенстве его художественного выражения. "Свое" знание деревни, души мужика и дворянина Бунин готов был признать за такую объективность, которая была истиной, чуть ли не в последней инстанции.

Бунинская уверенность в объективности его изображения деревни оборачивалась в критике доказательствами субъективизма бунинских картин деревенской жизни и, кстати говоря, субъективизма социального, классового, что и воспринималось Буниным как досадное, раздражающее, обидное непонимание.

Во внеклассовой объективности художественного отражения жизни Бунин видел силу своего творчества. На самом деле это было "одной из самых слабых сторон его художественного мировосприятия", определившей ограниченность и противоречивость бунинской эстетической концепции жизни и человека, как она сложилась ко времени написания "Деревни".

Критика сразу же после выхода повести в свет отметила односторонность бунинского изображения деревни. Но понималась эта односторонность по-разному, а в объяснении ее критика обычно не шла дальше указании на дворянскую, барскую, патриархально – сословную ограниченность бунинского мировосприятия. Предсказание Горького о том, что "Деревню" не поймут, в этом отношении оказалось справедливым.

В первых же рецензиях на "Деревню" критика справедливо увидела односторонность бунинской картины жизни в преувеличенно мрачных, сплошь черных красках повести.

Бунина стали упрекать не только в преувеличении "темных начал" в жизни народа, но и в незнании народа, в том, что автор "Деревни" не захотел разобраться в причинах дикости и зверства мужика, не увидел нового, светлого в народной жизни и т. п.

При оценке критикой творчества Бунина 1910-х годов возникало противоречие: Бунин якобы чуть не до искажения сгустил мрачные краски в показе деревни и в то же время сумел отобразить ее, по словам Горького, глубоко исторически. То есть Бунина хвалили, и порицали за одно и то же, за "обличение" русой деревни, за обилие тяжелых и мрачных картин.

Бунин претендовал на общечеловеческую истинность и объективность своих произведений о деревне, он был уверен, что пёстрая и текущая современность русской послереволюционной деревни всего лишь внешние и преходящие приметы вневременного, глубинного, открываемого им в тайнах русской души и психике славянина. Но критика оставалась глуха к этому и, отмечая талантливость нарисованных картин, тут же указывала на преувеличения, беспросветность, односторонность...

Справедливо ли убеждение, что Бунин не способен был видеть нового?

Односторонность бунинского изображения Боровский объяснял мировоззренческой позицией Бунина – своеобразием "творческой психики" "барского интеллигента". Он считал, что писатель отобразил "лишь часть процесса, лишь его первую половину – именно разложение старого, в то время как нарождение нового, то есть неразрывно связанная вторая половина процесса, ускользала из поля его художественного зрения".

Критик несколько раз возвращался к этой мысли своей статьи "И. А. Бунин": "Не в том дело, что в деревне нет новых людей... Они есть... Но они не попали в поле зрения нашего автора – и в силу его специфической психики и в силу того, что сами они еще слишком новы и слишком индивидуальны. Как цветное стекло пропускает только лучи определенной окраски, так и авторская психика пропускает только соответствующие ей понятия и образы". Эта односторонность бунинского изображения жизни обычно истолковывается в том смысле, что Бунин вообще видел только старое и не способен был воспринимать и художественно осмыслить "элементы новой жизни" и новых людей деревни.

Н. Кучеровский считает, что в анализах бунинских изображений деревни авторская эстетически–отрицательная оценка нового иногда произвольно истолковывается как «неизображённостъ нового, приведенная к односторонности общей картины жизни".11

В этом случае отрицательная эстетическая оценка нового не рассматривается как эстетическая и эмоциональная реальность в содержании произведения. Рецензия Воровского не исключает такого понимания односторонности бунинских изображений деревни.

Воровской считает, что новые явления жизни "регистрируются, классифицируются нашим мышлением, но не воздействуют на художественную психику". Если придерживаться теоретической концепции критика, то новое и должно было остаться вне поля зрения автора "Деревни", ибо сама попытка его изображения наложила бы на бунинскую картину жизни деревни "проклятье не художественности".

Между тем, "Деревня" – это произведение именно о новой деревне, деревне революционной, захваченной и живущей революцией. Другое дело, как Бунин осмысливал и оценивал революционность деревни, но он ее видел и изображал.

Разложение старого, упадок и вырождение деревни Бунин видел и художественно осмысливал по-новому, в свете революционных событий времени, перевернувших всю жизнь деревни, «Деревня» – не только повесть о революции, она написана эпохой революции.

Но в новой русской жизни, в ее революционности Бунин видел только гибель и только не возрождение. Старое у Бунина уходило, гибло, приближая катастрофу нового, которое, как казалось писателю, само шло навстречу своей гибели.

В поле зрения Бунина была вся деревня – Россия, и старая – патриархальная, и новая – революционная. И нет оснований представлять Бунина этаким полуслепым дворянским недорослем, не видевшим, якобы, революционности своего времени. Он ее видел, в его эстетической концепции жизни и человека революционность была символом катастрофичности, истоки которой он искал в членской природе мира и человека.

Весь быт русской жизни – от символической свадьбы Молодой и Серого до мельчайших деталей – все соотнесено в бунинской повести о деревне с идеей катастрофичности русской жизни, неумолимо стремящейся, по его убеждению, навстречу своей гибели. Это, в конечном счете, и обусловило односторонность бунинского изображения жизни.

Как художественный документ эпохи, "Деревню" следует рассматривать в широком ряду наиболее значительных произведении русской литературы той поры, ставивших те же родственные проблемы. Горький указывал на молодого Алексея Толстого, автора" Заволжья" (1808-1810), "Чудаков" (1811), "Хромого барина" (1912) и других повестей и рассказов, непосредственно развивавших бунинскую тему вырождения и гибели дворянских родов и переводящих освещение этой темы из лирико-трагических в сатирические тона. Алексей Толстой увидел и сумел передать превращение трагедии первого сословия в фарс.

С другой стороны, такие крестьянские писатели, как Иван Вольнов и другие, намного уступая Бунину в масштабах дарования и силе художественного реализма, были свободны от его сословных предубеждений относительно "загадочной души" русского мужика.

В меру своих сил и возможностей они показали трудный процесс пробуждения в мужике не только анархически настроенного бунтаря, но и демократа, то есть уловили именно ту историческую тенденцию, которую Бунин либо обходил вовсе, либо осмысливал в явно негативном плане.

Картины "идиотизма деревенской жизни", талантливо нарисованные в повести, сохраняют и сейчас значение художественного документа прошлой эпохи.

По мнению Твардовского, в "Деревне" Бунин "пережил и выразил" "некий свой решающий духовный перелом".12

§2. Взгляды И. А. Бунина на судьбу России, нашедшие отражение в рассказах 1910-х годов

Как уже было отмечено, Бунина, крупнейшего прозаика XX века, в 10-е годы глубоко волнует судьба русского крестьянства, и, начиная с "Деревни", свои надежды, сомнения, упования он облекает в художественную плоть, черпая материал из "народной жизни".

В рассказах, написанных на о. Капри и вошедших в известные бунинские сборники того времени «Суходол». Повести и рассказы 1911-1913 гг.» (1912) и «Иоанн Рыдалец». Рассказы и стихи 1912-1915 гг. (1913), писатель утверждал и развивал свои представления о «двух душах» русского народа. Свою концепцию «двух душ» русского народа Бунин считал универсальной, объясняющей «темные» и «светлые», но одинаково, с его точки зрения, трагические основы русского национального характера, - и до конца своих дней отстаивал этот "универсализм" своих изображений России и ее народа.

Блестящие по изобразительному мастерству каприйские повествования "не о мужике, - как он говорил, - в узком смысле этого слова", а о "душе мужицкой - русской, славянской". 13

Бунин вписывает Россию в библейскую летопись жизни, в тот библейский, «круг бытия», движение которого, как ему казалось, завершалось возвратом к первобытности земной нищеты, запустения и одичания. Это историческая сторона эстетической концепции жизни у Бунина. В прошлом был великий, библейский Восток с его великими народами и цивилизациями, в настоящем всё это стало "мертвым морем" жизни, замерзшей в ожидании предназначенного ей будущего. В прошлом была великая Россия с ее дворянской культурой и народом – земледельцем, в настоящем это азиатская страна, как и весь Восток, обречена на «вечные будни» своего нищенского существования, и никто не может изменить ее вселенской судьбы.

Толчком бунинского «пути на Восток» была Россия, стремление понять ее сущность, предугадать ее будущее, соприкоснуться с прошлым. Увлечение буддизмом было вторичным, легло на уже сформированную русской культурной традицией душу.

В библейском, апокалипсическом умысле в этой «исторической» параллели Бунин пытался после русско-японской воины и революции

1905 г. найти хотя бы временное успокоение. В непогрешимости этой «обшей идеи» жизни писатель был убежден до конца и только искал объяснение той быстроты, с какой разрушены были «устои Суходола». Он увидел их эти объяснения, в трагических основах «русской души», с ее, как он писал – «жаждой гибели, самоуничтожения, разора, страха жизни»14

Писатель, подавив в себе тот, «заглушённый стон по родной земле», с каким он писал «Деревню», старается взглянуть теперь на наступившие «вечные, – как ему казалось, будни» русской жизни как бы со стороны – из «прекрасного далека» «гражданина вселенной».

Эта особенность эстетической концепции жизни в прозе Бунина находит свое художественное выражение в его каприйских рассказах о деревне.

Многие бунинские рассказы 1910-х годов продолжают начатое писателем на рубеже веков осмысление крестьянского сознания. Но в отличие от повести «Деревня» здесь значительно углубляется авторская мысль об антагонизме между истоками народных характеров и современными писателю противоречиями. Художник проникает в трагические последствия насильственного подчинения человека существующим уродливым законам. Такие произведения, как «Игнат», «Захар Воробьев», «Худая трава», «Личарда» и другие несут неповторимое «прочтение» эпохи. В атом ряду зрелостью художественного исследования выделяется рассказ «Веселый двор».

Как тургеневские герои испытываются автором любовью, так бунинские – свободой. Получив, наконец, то, о чем мечтали подневольные предки: свободу – личную, политическую, экономическую, – они ее не выдерживают, теряются. Бунин продолжил тему драматического распада того, что было некогда единым социальным организмом, начатую Н. А Некрасовым в поэме «Кому на Руси жить хорошо».

В образе Молодой нет и намёка на возможность столь интимного чувства, трагическая прелесть ее характера проявилась лишь в скорбной покорности и в свойственной ей проникновенной жалости к убогим, обиженным судьбой. В «Деревне» с неопровержимой убедительностью оказались воплощенными социальные условия русского дореволюционного крестьянства, но в то же время представшая гнетущая картина деревни несла на себе и густой отблеск субъективных представлений писателя о национальном характере.

Раскрытие замысла Бунина о безысходности деревенского существования подчинена и цветовая палитра повести.

«Деревня» Бунина - однокрасочная гравюра, выполненная в сумрачных, серых тонах. Ни одна краска не встречается так часто на страницах повести, как серая: "серые щи", "серый масленичный день". "серый морозный полдень", "серый чемоданишко", "серые веки», «серое лицо", «сереющая борода", "серенькие дни", "серые окна" и т. д. Особенно: сгущается этот серый колорит в конце произведения. Утро было серое. Под затвердевшим серым снегом...и деревня... Серыми, мерзлыми лубками висело на перекладинах под крышами белье» (т.3, с.93). Так, серый безрадостный цвет обволакивает все явления и предметы, попадающие в поле зрения героев повести. Характерно, что и персонаж, во

Здесь опубликована для ознакомления часть дипломной работы "Проблемы интерпретации трагедии У. Шекспира "Гамлет"". Эта работа найдена в открытых источниках Интернет. А это значит, что если попытаться её защитить, то она 100% не пройдёт проверку российских ВУЗов на плагиат и её не примет ваш руководитель дипломной работы!
Если у вас нет возможности самостоятельно написать дипломную - закажите её написание опытному автору»


Просмотров: 460

Другие дипломные работы по специальности "Литература: зарубежная":

Образ эмигранта в прозе Г. Газданова

Смотреть работу >>

Столкновение идеального и реального миров и образ писателя в киносценарии Патрика Зюскинда и Хельмута Дитля ""Россини", или Убийственный вопрос, кто с кем спал"

Смотреть работу >>

Традиционализм и новаторство римской литературы

Смотреть работу >>

Мастерство стилизации: "Китайские сказки М. Кузмина и С. Георгиева"

Смотреть работу >>