Дипломная работа на тему "Идейно-художественное своеобразие деревенской трилогии А.П. Чехова Мужики, В овраге, Новая дача"

ГлавнаяЛитература: зарубежная → Идейно-художественное своеобразие деревенской трилогии А.П. Чехова Мужики, В овраге, Новая дача




Не нашли то, что вам нужно?
Посмотрите вашу тему в базе готовых дипломных и курсовых работ:

(Результаты откроются в новом окне)

Текст дипломной работы "Идейно-художественное своеобразие деревенской трилогии А.П. Чехова Мужики, В овраге, Новая дача":


Содержание

Введение

1. Идейно-тематическая основа рассказов А.П. Чехова "Мужики", "Новая дача", "В овраге"

1.1 Русская деревня в рассказах "Мужики", "Новая дача", "В овраге"

1.2 Система персонажей трилогии

2. Художественное своеобразие трилогии Чехова

2.1 Мастерство А.П. Чехова при раскрытии образов произведений

2.2 Язык рассказов А.П. Чехова

Заключение

Библиография


Введение

В девяностые годы Россия переживала подъем революционного движения. Начинался третий – пролетарский – этап освободительного движения в стране.

Уходящий мир дворянско-крепостнических отношений и растущий капитал изм, со всеми присущими ему кричащими противоречиями, уживались в России, образуя крайне сложный переплет.

Творчество Чехова второй половины девяностых годов, характерно непосредственным обращением к основной теме демократической русской литературы XIX века — теме: народ и интеллигенция. При этом первоосновой поднятой Чеховым темы, как это было в литературе и до него, оказывалась, в конечном счете, проблема народа. Чехов впервые столкнулся с ней в восьмидесятые годы. Теперь он вновь обращался к той же теме, но на новой основе, обогащенной опытом всей предшествующей творческой деятельности.

Стремление выявить и подчеркнуть некие общечеловеческие черты в людях из народа отходит теперь на второй план. Зато значительно углубляется анализ социальной психологии русского мужика, а вместе с тем и условия его социального бытия.

Судьба русской деревни последней трети XIX века была непосредственно связана с общим вопросом о развитии капитализма в России. Исход буржуазного натиска на крепостнические устои в значительной мере решался в деревне. Вековые обветшалые связи между помещиком и крестьянином разрывались. Полукрепостнические отношения уступали место новым, буржуазным отношениям – кулака и батрака, сельского купца и рабочего.

Новые произведения Чехова оказались произведениями именно девяностых годов, тесно связанными с кругом общественно-политических вопросов. Это такие произведения, как "Мужики", "В овраге", "Новая дача".

Народники всячески изображали деревню как светлый мир патриархальных отношений, которому угрожает капиталистическая зараза. Весь смысл их произведений сводился к тому, чтобы показать, как торжествуют школы и больницы – над кабаками, как побеждают идеальные героические натуры царство тьмы и невежества, как несут они свет и счастье бедным "поселянам".

А Чехов, говоря, что новые времена лишили мужика всяких иллюзий и надежд, подчеркивал жестокую правду жизни русской деревни, втянутой в общий процесс капиталистического развития России. До Чехова к тому же выводу пришел С. Каронин, с исключительной глубиной исследовавший жизнь пореформенной русской деревни. Его "Рассказы о парашкинцах" и "Рассказы о пустяках" рисовали последовательное крушение всех и всяких иллюзий и чаяний русского крестьянина, начавшееся уже на второй день после реформы 1861 года, показывали, как постепенно все больше и больше ошеломляла мужика бесплодная погоня за куском хлеба, пока вся его жизнь не заполнилась до края мелочами и пустяками.

Чехов, стремится, раскрыть как можно полнее всю совокупность социальных отношений крестьянских масс и государственного строя, народа и его эксплуататоров, обостряющиеся социальные противоречия в самой деревне. Именно так и изображена крестьянская жизнь в больших его повестях о деревне, созданных в последний период. Каждая из них освещает одну из сторон этих социальных отношений в качестве ведущей темы произведения.

Таким образом, тема настоящей работы "Идейно-художественное своеобразие деревенской трилогии А.П. Чехова "Мужики", "В овраге", "Новая дача"" раскрывает реализм новых капиталистических отношений в русской деревне.

Актуальность исследования обусловлена тем, что проблема капитала и проблема "богатого и бедного" актуальна во все времена. Особенную остроту она обретает в нынешнее время, в эпоху рыночной экономики. В деревнях стоят такие же проблемы, как и в чеховских произведениях: такая же неграмотность "мужиков", пьянство, голод и т.д.

Цель работы: раскрыть идейное содержание и художественную особенность рассказов А.П. Чехова "Мужики", "Новая дача", "В овраге", а также обнажение в его произведениях острых социальных антагонизмов народа и "господ".

Исходя из цели исследования, поставлены следующие задачи:

- определить место трилогии в творчестве писателя;

- проследить историю создания повестей и определить идейное содержание каждого произведения;

- выявить особенности идейно-художественной структуры трилогии и ее роль в воплощении авторского замысла.

Объект исследования – цикл повестей и рассказов о деревне А.П. Чехова "Мужики", "На даче", "В овраге".

Предмет исследования: идейно-художественное своеобразие трилогии А.П. Чехова "Мужики", "На даче", "В овраге".

В процессе исследования были применены такие методы, как: метод сравнительного анализа, филологический анализ текста, литературно-аналитическая обработка материала, его комментирование, систематизация и классификация.

Методологическую основа исследования. Рассматриваемые произведения исследовались как в теоретическом, так и в историческом плане такими учеными, как Бердников Георгий Петрович (Бердников Г. Идейные и творческие искания. – М., 1984), Гущин Михаил (Гущин М. Творчество А.П. Чехова. Очерки. – Харьков, 1954), Паперный Зинаида (Паперный З. А.П. Чехов. – М., 1954), Екатерина Толстая (Толстая Е. Поэтика раздражения: Чехов в конце 1880-х – начале 1900-х гг. – М., 1994) и т.д. Работы данных литературоведов явились методологической основой исследования.

Апробация. Данная работа апробировалась в ходе учебной педагогической практики в 2008 г. в МОУ СОШ с. Тээли Бай-Тайгинского района в 11 классе.

Новизна работы. В данном исследовании рассмотрены все три повести А.П. Чехова и систематизированы по ведущей идее, по системе образов и т.д.

Практическая значимость. Данная работа может использоваться студентами филологического факультета для подготовки к семинарским занятиям, а также учащимися средних школ.

Структура работы. Работа состоит из Введения, 2 глав, Заключения и Библиографии.


1. Идейно-тематическая основа рассказов А.П. Чехова "Мужики", "Новая дача", "В овраге"

90-е годы – годы напряженного творческого труда Чехова. То была эпоха бурного роста капитализма, углубления общественных противоречий, чудовищного обнищания широких народных масс, расслоения деревни.

1.1 Русская деревня в рассказах "Мужики", "Новая дача", "В овраге"

Это были в то же время предреволюционные годы, годы нарастания общественного подъема. Все более определялись и сплачивались те силы, которые "творили укладку" нового. "Эпоха безвременья", как часто именовались 80-е годы, уходила в прошлое. [14., С. 96].

Чехов был далек от революционной борьбы, он не видел тех социальных сил, которым принадлежало будущее. Но на его мировоззрении и творчестве явственно сказалось животворное влияние революционного подъема, определившего собой весь ход развития русской культуры конца XIX и начала XX века.

В январе 1900 года в печати появилась повесть "В овраге". Она завершала группу произведений о деревне: "Мужики" (1897), "Новая дача" (1899).

Само это тяготение к творческим группам, посвященным важным вопросам времени, - черта чеховского творчества, особенно характерная для его произведенений 90-х – 900-х годов. [27., С. 148]. Например, теме губительной власти капитала посвящена трилогия "Бабье царство", "Три года", "Случай из практики". Эта черта творчества Чехова по-своему отражает внутреннюю закономерность его развития как художника. В каждой из таких серий Чехов стремится решить волнующий его вопрос – о жизни, о труде, об искусстве, о любви, о "футляре", о власти денег.

К какой бы стороне современной действительности ни обращался писатель, какую бы проблему ни решал, всюду стояла перед ним, требовательно напоминая о себе, тема народа.

Творческая эволюция писателя, во многом отражавшая движение самой жизни, когда на арену истории выходили труженики города и деревни, все больше выводила писателя за пределы сферы жизни интеллигенции, побуждала его непосредственно обратиться к миру народной жизни.

В этих произведениях 90-х и 900-х годов Чехов не просто рисует отдельные образы и ситуации, связанные с деревней; сама деревня, крестьянство, его общие судьбы – вот что становится теперь предметом художественного изображения.

Произведения "Мужики", "В овраге", "Новая дача" Чехова оказались произведениями именно девяностых годов, тесно связанными с кругом общественно-политических вопросов.

Народники всячески изображали деревню как светлый мир патриархальных отношений, которому угрожает капиталистическая зараза. Весь смысл их произведений сводился к тому, чтобы показать, как торжествуют школы и больницы – над кабаками, как побеждают идеальные героические натуры царство тьмы и невежества, как несут они свет и счастье бедным "поселянам".

А Чехов, говоря, что новые времена лишили мужика всяких иллюзий и надежд, подчеркивал жестокую правду жизни русской деревни, втянутой в общий процесс капиталистического развития России. До Чехова к тому же выводу пришел С. Каронин, с исключительной глубиной исследовавший жизнь пореформенной русской деревни. Его "Рассказы о парашкинцах" и "Рассказы о пустяках" рисовали последовательное крушение всех и всяких иллюзий и чаяний русского крестьянина, начавшееся уже на второй день после реформы 1861 года, показывали, как постепенно все больше и больше ошеломляла мужика бесплодная погоня за куском хлеба, пока вся его жизнь не заполнилась до края мелочами и пустяками.

Чехов, стремится, раскрыть как можно полнее всю совокупность социальных отношений крестьянских масс и государственного строя, народа и его эксплуататоров, обостряющиеся социальные противоречия в самой деревне. Именно так и изображена крестьянская жизнь в больших его повестях о деревне, созданных в последний период. Каждая из них освещает одну из сторон этих социальных отношений в качестве ведущей темы произведения.

В повести "Новая дача" (1899) Чехов раскрывает лживость и неестественность отношений, создающихся между крестьянами и пытающимися прийти к ним на помощь господами-интеллигентами.

Инженер Кучеров, строящий мост около деревни 0бручановки, и его жена Елена Ивановна поселяются поблизости от этой деревни на Новой даче, искренне желая установить с мужиками дружеские отношения, жить с ними "в мире и согласии".

Но крестьяне начинают относиться к ним враждебно, хотя враждебность эта не имеет как будто бы никаких видимых причин.

Кучеровы — очень хорошие люди: они мягки, искренни, уступчивы, готовы всячески помогать нуждающимся крестьянам; у них самые лучшие побуждения — посвятить свою жизнь облегчению участи народа.

Те же из мужиков, которые, неизвестно почему, с первого взгляда возненавидели Кучеровых — Козлов, Лычковы, Володька — люди вздорные, грубые, пьяницы, охотно готовые поживиться за счет помещиков. Жизнь деревни показана в этой повести с абсолютной правдивостью. Чехову чуждо желание что-либо смягчить, украсить. И тем не менее ясно, что мужики правы в своей вражде к Кучеровым, к их Новой даче. Они правы, не доверяя их попыткам протянуть им руку помощи.

Картина нарисована так, что все полнее и полнее раскрывается вся фальшь и ложь этих добрых намерений Кучеровых. Сами того не осознавая, Кучеровы всем укладом своей жизни, привычками, поведением подчеркивают на каждом шагу разительный контраст между ними и мужиками. Вот идет по деревне Елена Ивановна с маленькой дочкой. Уже один только вид ее, дорогое платье, нарядный кружевной зонтик вызывают у мужиков угрюмое недоумение и злобу. "В этой жизни вам тяжело, зато на том свете вы будете счастливы",— утешает крестьян барыня, а в ответ несутся мрачные, злые слова: "Должно, нет нам счастья ни на том, ни на этом свете. Все счастье богатым досталось".

Великолепные породистые пони, изящные экипажи, изысканные костюмы, барские увеселения — вот жизнь, которую ведут обитатели Новой дачи. В новом имении, по словам кучера, "не будут ни пахать, ни сеять, а будут только жить в свое удовольствие, жить только для того, чтобы дышать чистым воздухом".

Для мужиков Кучеровы — представители паразитического класса. И такое убеждение бессильны были рассеять все самые благие порывы и стремления Кучеровых. Что бы там ни говорила барыня "Кучериха", как бы ни уговаривала их, что ее муж "добрый человек, хороший", что бы ни сулила,— все равно она для мужиков одна из тех, кто отнял у них счастье. Больше того, именно доброта Кучеровых вызывала яростную ненависть крестьян.

Растущая враждебность мужиков заставляет Кучеровых навсегда покинуть Новую дачу.

Всей логикой своего произведения Чехов подводит читателя к выводу, что противоречия между господами и мужиками глубоки и серьезны, и всякие попытки смягчить их лишь усиливают взаимное непонимание и враждебность.

В конце рассказа дача переходит к какому-то чиновнику. Новый владелец не обращает на крестьян никакого внимания, не отвечает на их поклоны. И с ним мужики уживаются лучше, чем с прежними хозяевами. Кучеровы своей добротой, приветливостью вольно или невольно пытались замазать, замаскировать вражду между барином и мужиком, они "лезли в душу" к крестьянину. Эта попытка прикрыть вражду и неравенство добрыми словами только озлобляла крестьян, глубоко убежденных в том, что между ними и барами нет и не может быть ничего общего, никогда не будет мира и согласия.

Так углубляется в творчестве Чехова тема "врагов", тема классовых столкновений и конфликтов.

Веками накоплявшаяся враждебность народа к "господам", которую нельзя погасить никакой барской филантропией, ясно раскрывается в этом рассказе.

Беспощадно правдивое, суровое изображение деревенской жизни в повестях "Мужики", "В овраге" уже само по себе являлось убедительнейшим опровержением интеллигентных иллюзий о деревне и мужике и тех "рецептов", которые предлагались для "залечивания" глубочайших и болезненнейших ран деревенской жизни.

Проблемы, затронутые в повести "Мужики". Чехов задумывал свою повесть как большое эпическое произведение, скорее всего как роман, в котором деревня занимала лишь первую часть, опубликованную в 1987 году. Но вторая часть "Мужиков" не была закончена и не увидела света. [28., С. 155].

Все произведение, если говорить не только о напечатанном тексте, но в том виде, в каком оно задумывалось и писалось, строится так: сначала, в деревенской части, герои мечтают о Москве; затем, оказавшись в городе, у этих "тихих и мирных", но страшных Патриарших прудов, в "ужасных" переулках, они тоскуют по деревне.

Это произведение может служить блестящей иллюстрацией положения дел в "капиталистической" русской деревне. [6., С. 382].

"Заработки" уже давно стали для жуковских, как и соседних с ними крестьян делом необходимым и привычным, так что выработалась даже своя специализация. "Всех жуковских ребят, которые знали грамоту, отвозили в Москву и отдавали там только в официанты или коридорные (как из села, что по ту сторону, отдавали только в булочники), и так повелось давно, еще в крепостное право..." — сообщает нам А. П. Чехов (IX, 198). Легко заметить в Жукове и специфические признаки нового времени. Прежде всего это обезземеливание крестьян. В семье Чикильдеевых Николай уже сызмальства оторвался от земли, его брат Денис ушел в солдаты, между тем третьему брату, Кирьяку, делать дома нечего, и он живет у купца в сторожах, а потом, когда купец прогоняет его, собирается уходить в город. Но и две невестки — основные работницы в семье — работают летом у помещика. Нужно ли удивляться, что своего хлеба Чикильдеевым хватало всего лишь до рождества, а потом муку уже покупали. Земля, следовательно, не прокармливала даже тех, которые еще держались за нее. Кормиться нужно было заработками, и Чикильдеевы работали на дому для ближайшей фабрики — мотали шелк и вырабатывали на нем всей семьей копеек двадцать в неделю. А ведь нужно было еще платить подати. Когда в Жуково приезжает становой пристав, то выясняется, что за Чикильдеевыми накопилось недоимки сто девятнадцать рублей — сумма, если учесть, что семья в месяц зарабатывала менее рубля, воистину обескураживающая. Так оказывается, что ни земля, ни "заработки", действительно превратившиеся в "разнузданную эксплуатацию", не спасают семью Николая от самой лютой, беспросветной нужды. Он понимает это сразу, как только переступает порог избы. Когда все собрались "и когда Николай, войдя в избу, увидел все семейство, все эти большие и маленькие тела, которые шевелились на полатях, в люльках и во всех углах, и когда увидел, с какою жадностью, старик и бабы ели черный хлеб, макая его в воду, то сообразил, что напрасно он сюда приехал, больной, без денег да еще с семьей, — напрасно!" (IX, 194).

Жизнь Чикильдеевых не является исключением. Не лучше живут и другие мужики. Нужда, крайняя, безысходная нужда — вот что прежде всего характеризует чеховскую деревню. При этом безысходность, утрата каких бы то ни было надежд и иллюзий и есть, по Чехову, характерная особенность жизни современной деревни. "Прежде,— пишет Чехов,— лет 15—20 назад и ранее, разговоры в Жукове были гораздо интереснее. Тогда у каждого старика был такой вид, как будто он хранил какую-то тайну, что-то знал и чего-то ждал; говорили о грамоте с золотой печатью, о разделах, о новых землях, о кладах, намекали на что-то; теперь же у жуковцев не было никаких тайн, вся их жизнь была как на ладони, у всех на виду, и могли они говорить только о нужде и кормах, о том, что нет снега..." (IX, 215).

Говоря, что новые времена лишили мужика всяких иллюзий и надежд, Чехов подчеркивал жестокую правду жизни русской деревни, втянутой в общий процесс капиталистического развития России.

Разбирая повесть "Мужики", Михайловский тонко уловил важную особенность произведения: эта повесть не исчерпывалась "мужицкой" проблематикой. [27., С. 202]. В нем имеют место разные проблемы, которые будут раскрываться при дальнейшем анализе произведения.

Тема футляра – сквозная, определяющая все его творчество, особенно 90-х – 900-х годов, - касается не только жизни героя интеллигентного сословия, но и людей из народа.

Тема равнодушия развивается у Чехова по двум руслам: перед нами либо образованный человек — душевно успокоившийся, либо человек из народа, забитый, замученный жизнью, доведенный до тупости и безразличия" (чехов и романтизм).

В самом деле — рассказ учителя Буркина о человеке в футляре начинается с разговора о жене старосты Мавре: "Женщина здоровая и не глупая, во всю свою жизнь нигде не была дальше своего родного села..." (IX, 253). Именно в связи с этим Буркин говорит о людях, которые, "как рак-отшельник или улитка, стараются уйти в свою скорлупу", и вспоминает о Беликове: "Да вот, недалеко искать, месяца два назад умер у нас в городе некий Беликов, учитель греческого языка, мой товарищ" (IX, 254).

Проблематика повести "Мужики" и ее продолжения связана с образом этой Мавры, этих людей, уходящих в свою скорлупу. Вот запись к повести (на отдельном листе):

"В городе ни разу не были ни бабы, ни бабка" (XII, 313, л. 19, № 2). Дальше еще придется говорить о героине повести Марье, жене Кирьяка, брата Николая. Эта запись ведет к ней. В повести в ответ на слова Ольги о Москве, о больших каменных домах и красивых приличных господах "Марья сказала, что она никогда не бывала не только в Москве, но даже в своем уездном городе; она была неграмотна, не знала никаких молитв, не знала даже "Отче наш" (IX, 196).

Так же как и понятие "человек в футляре", у Чехова получает широкий, многоохватный смысл представление о "крепостном" человеке; его художественное внимание устремлено к разным формам закрепощенности человека после отмены крепостного права.

Таким образом, повесть "Мужики", посвященная конкретной теме, связана также с большой сферой размышлений писателя — о футлярности, о закрепощенности человека.

Тема духовной и душевной "притерпелости", подчинения жизненным обстоятельствам решается у Чехова не только в нравственно-психологическом плане, она получает различные социальные аспекты. Художник как будто последовательно перебирает людей разных социальных, сословных пластов, непрерывно испытывает своего героя, его способность к противостоянию среде, к пробуждению.

Вот почему мало сказать, что герои "Мужиков" — несхожие индивидуальности. Характер героя повести определяется не просто общим укладом и его, героя, отношением к этому укладу. Он одновременно и живое лицо, и образ, испытуемый автором, который решает проблему человека и футляра.

В судьбе Николая Чикильдеева, приехавшего лечиться, а на деле — умирать в родную деревню, есть свой скрытый сюжет. Николай — не просто лакей. Он, если так можно сказать, предельно залакеен; к нему можно отнести слова учителя Буркина о людях в скорлупе. В сущности, его лакейская профессия исчерпывает всю его натуру. В самом деле, в повести он произносит лишь несколько фраз, и все они — только о "Славянском базаре", о ресторанных делах. Когда они приезжают в деревню, Ольга, крестясь на церковь, восклицает: "Хорошо у вас здесь!.. Раздолье, господи!" Церковный колокол бьет ко всенощной, и Николай мечтательно произносит: "Об эту пору в "Славянском базаре" обеды" (IX, 193). С этой фразой он появляется. А вот его последняя бессловесная "реплика":

"Николай, который не спал всю ночь, слез с печи. Он достал из зеленого сундучка свой фрак, надел его и, подойдя к окну, погладил рукава, подержался за фалдочки — и улыбнулся. Потом осторожно снял фрак, спрятал в сундук и опять лег" (IX, 212).

В этом фраке для него — вся жизнь, самое дорогое, светлое, чуть ли не святое. Николай Чикильдеев — не человек в футляре, а человек во фраке. И в этом важнейшая особенность его характера. Весь его оставшийся путь — от фрака, который он достает из "зеленого сундучка", до "зеленой могилы", о которой будет вспоминать и плакать в городе Ольга.

В повести есть сцена встречи крестьянами "чудотворной" иконы, когда жуковцы, среди них и бабка, предстают перед нами воочию такими, какие они есть на самом деле,— обездоленными, оскорбленными, глубоко несчастными. [26., С. 45].

У Чикильдеевых никто по-настоящему не верил в бога, религиозности не было, ее заменяла привычка к традиционным обрядам. Встреча "чудотворной" поэтому всколыхнула в них не религиозные, а самые простые человеческие чувства — мысли об их бедах и несчастьях. "Девушки еще с утра отправились навстречу иконе в своих ярких нарядных платьях и принесли ее под вечер, с крестным ходом, с пением, и в это время за рекой трезвонили. Громадная толпа своих и чужих запрудила улицу; шум, пыль, давка... И старик, и бабка, и Кирьяк — все протягивали руки к иконе, жадно глядели на нее и говорили, плача:

— Заступница, матушка! Заступница!

Все как будто вдруг поняли, что между землею и небом не пусто, что не все еще захватили богатые и сильные, что есть еще защита от обид, от рабской неволи, от тяжкой, невыносимой нужды, от страшной водки.

— Заступница, матушка! — рыдала Марья.— Матушка!" (IX, 217).

Но отслужили молебен, унесли икону, и все пошло по-старому, и опять послышались из трактира грубые, пьяные голоса" [34., С. 307].

Итак, по мере развития повествования определяется и характер главного конфликта произведения в целом. Он заключается в столкновении двух начал в духовной жизни русского крестьянства рубежа веков: православного христианского чувства правды, красоты, добра и приземленных, суетных соблазнов мира дольнего. Исход этого конфликта не предрешен, финал повести выводит лучших, духовно не омертвевших героинь — Ольгу и Сашу — в большой мир, на просторы проселочных и столбовых дорог России, где есть место не только дурному, но и хорошему, где еще не истощилась христианская совестливость в крестьянине. Не случайно Ольга и Саша останавливаются под окном и своей смиренной песней напоминают "православным христианам", если те населяют этот дом, о Христе, о милостыне неимущим хлеба. Просят о помощи вдовица и сиротка, и в этом случае важна для постижения идейного замысла Чехова не только их судьба, но и нравственное, духовное состояние хозяев дома, за которым ощущается вся необъяснимая мужицкая Русь. Читателям вместе с Ольгой и Сашей остается не без внутреннего напряжения ждать ответной реакции владельцев благополучного крестьянского дома: сотворение милостыни будет свидетельством спасенного в сердце народном христианского чувства любви, милосердия, добра. Финал повести "Мужики" остается открытым для любого варианта крестьянского волеизъявления. Учитывая многозначность нравственно-религиозного контекста всего произведения, выскажем предположение о том, что состояние напряженного ожидания ответа на молитвенную просьбу о подаянии испытывает и сам автор: ведь речь-то идет о духовном здоровье и благополучии уже не отдельной деревни, села, но и всей крестьянской России, о ее грядущей судьбе.

В реализме 40-х годов XIX века среда рассматривалась как фактор, обусловливающий человеческий характер. В русской литературе XIX века этот принцип сохранялся вплоть до появления повестей Чехова из крестьянской жизни. У Чехова в повести "Мужики" болезненное состояние духовного самосознания крестьянства выражено через быт. Все, что в старом реализме понималось как среда, у Чехова является эманацией духовного состояния народной жизни.

"В овраге". В письме к Г. И. Россолимо (21 января 1900 г.) Чехов писал, что его повесть "В овраге" — "последняя из народной жизни". [40., С. 196]. Повесть действительно подытожила все изображение крестьянства в творчестве Чехова. Мы ясно видим в ней, как чутко отражал реалии Чехова новые события и веяния в русской деревне, с которыми она вступала в XX век, все более бурля и протестуя. Показывая развитие капитализма в деревне, писатель стремился глубоко понять вызванные им новые явления в жизни деревни.

В этой повести есть нечто существенно новое: в основе изображенной в ней драматической коллизии лежат социальные противоречия в среде крестьянства. Расслоение деревни, дикая разнузданность, произвол, безнаказанность кулаков и безнадежное положение бедноты – вот что показывает Чехов. Пусть Чехов нигде не заявил этого прямо, но вся логика его произведения подводит к выводу о том, что положение в деревне неразрывно связано с проблемой политического и социального устройства в целом.

В изображении деревенских хищников (Цыбукины) повесть Чехова служила как бы связующим звеном между творчеством старых писателей-демократов (развивая далее щедринские типы Колупаевых и Деруновых) и молодым Горьким (предшествуя ему в изображении "свинцовых мерзостей" жизни жадных собственников-мещан).

Обличая хищничество, Чехов в то же время говорил о том, что сам капитализм обостряет протест крестьянской массы, воспитывает силу народного гнева.

С первых страниц повести мы попадаем в темный, недобрый мир, в царство неправды. Григорий Цыбукин держит бакалейную лавочку, но это для вида — он тайно торгует и водкой, и скотом, и хлебом, чем придется. Старик любит порядок, степенность, а еще больше любит похвастать своим богатством — ведь именно оно отличает его от простых людей, мужиков, которых он презирает. Купил себе Цыбукин вороного жеребца за триста рублей и катается с женой Варварой — не для того чтобы просто кататься, а чтобы видели люди, какая у него лошадь. И сын Григория Анисим тоже умеет показать себя. Его письма, писанные чужим, красивым почерком, полны выражений, которых он никогда не употреблял в разговоре: "Любезные папаша и мамаша, посылаю вам фунт цветочного чаю для удовлетворения вашей физической потребности". Нацарапанная уже его собственной рукой, точно испорченным пером, подпись выразительно контрастирует с этими заемно-красивыми, чужими словесными завитушками. Сам он, Анисим, некрасив, приземист, лицо одутловатое и бороденка рыжая, жидкая, но когда ему сообщили, что для него подобрана красивая невеста, он горделиво изрекает: "Ну, да ведь и я тоже не кривой. Наше семейство Цыбукины, надо сказать, все красивые". В невесты ему выбрали простую поденщицу Липу — из-за ее красоты. Цыбукиным нужна работница в доме и нужно еще, чтоб жена Анисима была красивая – это так же необходимо, как красивый почерк писем Анисима, как вороной жеребец в триста рублей.

Алексей Лаптев, нетипический купец, мучился из-за того, что ему, при всем его богатстве, недоступны красота, поэзия, любовь. Цыбукины, "типические купцы", не сомневаются, что деньги – это сила и за свои деньги они достанут все, что нужно. Грустной лаптевской мысли о том, что счастье, очевидно, не в деньгах, противостоит самодовольно-торжествующее цыбукинское: были бы деньги!

Григорий Цыбукин ничем не гнушается – деньги не пахнут. Цыбукин еще не в полном смысле слова капиталист, но и не мещанин.

Обман – главная черта существования Цыбукиных, старика Григория, его сына Анисима, как оказывается дальше – фальшивомонетчика. Разоблачая подлые дела всего семейства, Чехов – и в этом сила повести – все время наводит на мысль о социальной подлости, о бесчеловечности общественного порядка, при котором обман, жульничество, надругательство над личностью остаются безнаказанными, выступают как черты повседневного быта.

Старик Цыбукин, сын Анисим обманывают людей не просто потому, что они "плохие", но прежде всего потому, что весь современный им жизненный порядок построен на обмане народа.

Однако Чехов, правдиво изображая силу темного царства неправды, с замечательным мастерством оттеняет его показную обманчивую нарядность, его внутреннюю непрочность.

Поистине символом этого поддельного, ненастоящего мира кажутся новенькие, как на подбор, сверкающие на солнце фальшивые монеты, привезенные Анисимом. Старик Цыбукин, узнав, что деньги фальшивые, пугается, велит Аксинье бросить их в колодец, но той жалко выбрасывать – хоть и фальшивые, а все же деньги! И она отдает их косарям за работу.

Главный итог повести - кто трудится, тот и старше, тот и главный. Миру неравенства, построенному не на действительных заслугах людей, а на их богатстве, чине, положении, всей этой иерархии Чехов противопоставляет свою демократическую оценку человека – не по деньгам, не по знатности, а по труду.

Обличая хищничество, Чехов в то же время говорил о том, что сам капитализм обостряет протест крестьянской массы, воспитывает силу народного гнева. Хотя в повести сама крестьянская масса не выдвинута на первый план, как в предыдущих произведениях о деревне, но во всем показе жизни Цыбукиных ясно чувствуется и нарастающая враждебность к ним народа. Она резко прорывается в момент семейного празднества, свадьбы у Цыбукиных. Чехов сознательно берет этот момент семейного торжества, который обычно использовался "хозяевами" для демонстрации патриархальной близости к народу, "единения" с ним. Включенные в эту картину гневные слова об "иродах", сосущих кровь народа, взрывают патриархальную "идиллию" и раскрывают истинные отношения "хозяев" и тружеников.

Повесть "В овраге" начинается с описания жизни и быта в селе Уклеевке, в семье Цыбукиных – жизни, освященной законом, укладом, традицией. И рассказывается обо всем внешне, как будто с "цыбукинской" точки зрения. Но затем она все больше оттесняется другими "точками зрения" - тем, как воспринимает мир Липа, Костыль, старик Вавила. И в конце произведения уже не та же самая традиционная жизнь, а иная.

1.2 Система персонажей трилогии

Герои "Мужиков" — несхожие индивидуальности. Характер героя повести определяется не просто общим укладом и его, героя, отношением к этому укладу. Он одновременно и живое лицо, и образ, испытуемый автором, который решает проблему человека и футляра. [44., С. 17].

Чехов обращается к раскрытию социальной психологии обездоленных людей. И как только писатель начинает рассматривать поведение и поступки мужика с учетом его истинного социального положения, они перестают казаться странными и непонятными, получают не только свое объяснение, но и оправдание. За корой внешней дикости, в которой помещики как либерального, так и крепостнического толка видели верные признаки озверения и вырождения, раскрывалась сложная, противоречивая психология человека, являющегося живым воплощением трагедии народной жизни.

Ничуть не смягчая красок, Чехов сумел показывает в "звере" человека. "В течение лета и зимы,— подводит Чехов итоги впечатлению от деревенской жизни,— бывали такие часы и дни, когда казалось, что эти люди живут хуже скотов, жить с нами было страшно; они грубы, не честны, грязны, не трезвы, живут не согласно, постоянно ссорятся, потому что не уважают, боятся и подозревают друг друга. Кто держит кабак и спаивает народ? Мужик. Кто растрачивает и пропивает мирские, школьные, церковные деньги? Мужик. Кто украл у соседа, поджег, ложно показал на суде за бутылку водки? Кто в земских и других собраниях первый ратует против мужиков? Мужик. Да, жить с ними было страшно, но все же они люди, они страдают и плачут, как люди, и в жизни их нет ничего такого, чему нельзя было бы найти оправдания. Тяжкий труд, от которого по ночам болит все тело, жестокие зимы, скудные урожаи, теснота, а помощи нет и неоткуда ждать ее. Те, которые богаче и сильнее их, помочь не могут, так как сами грубы, не честны, не трезвы и сами бранятся так же отвратительно; самый мелкий чиновник или приказчик обходится с мужиками, как с бродягами, и даже старшинам и церковным старостам говорит "ты", и думает, что имеет на это право. Да и может ли быть какая-нибудь помощь или добрый пример от людей корыстолюбивых, жадных, развратных, ленивых, которые наезжают в деревню только затем, чтобы оскорбить, обобрать, напугать?" (IX, 220—221).

Эти общие принципы авторского отношения к мужикам нашли свое проявление в раскрытии человеческих характеров в повести.

Николай Чикильдеев. Духовный мир Николая Чикильдеева беден и жалок, ограничен однообразными воспоминаниями о "Славянском базаре", где он служил лакеем. Сразу по приезде в деревню, осматривая окрестности, Ольга умилилась раздолью и красоте деревенского пейзажа. Николай же ничего не видел, а услышав звон колоколов ко всенощной, мечтательно сказал: "Об эту пору в "Славянском базаре" обеды..." (IX, 193). Как-то вечером у Чикильдеевых пустились в воспоминания, говорил и Николай, но говорил лишь о том, какие готовили раньше и какие теперь готовят блюда, а когда узнал, что прежде котлеты марешаль готовить не умели, отнесся к прошлому неодобрительно. Бедность духовного мира Николая Чехов с потрясающей силой передал в крохотной, мимолетной сцене. После того вечера, когда говорили о настоящей и прошлой жизни, каждый оказался взволнован по-своему. Именно после этого разговора, проснувшись утром, Марья сказала: "Нет, воля лучше!" И Николай, встревоженный воспоминаниями, измученный болезнью, тяжкой деревенской жизнью, не спал всю ночь. Утром он слез с печи, "достал из зеленого сундучка свой фрак, надел его и, подойдя к окну, погладил рукава, подержался за фалдочки — и улыбнулся. Потом осторожно снял фрак, спрятал в сундук и опять лег" (IX, 212).

Сцена эта исполнена глубочайшего драматизма. Нельзя не сочувствовать измученному человеку, его тоске по настоящей жизни. Но как не ужаснуться убогости его мечты, его представления об этой "настоящей" жизни, символом которой оказывается его лакейский фрак.

В этом фраке для него — вся жизнь, самое дорогое, светлое, чуть ли не святое. Николай Чикильдеев — не человек в футляре, а человек во фраке. И в этом важнейшая особенность его характера. Весь его оставшийся путь — от фрака, который он достает из "зеленого сундучка", до "зеленой могилы", о которой будет вспоминать и плакать в городе Ольга.

Ольга, жена Николая, на первый взгляд, ничем на него не похожа. Разница их характеров проступает уже в первый момент приезда в деревню, в репликах — ее о "раздолье", об обедах в "Славянском базаре". Но и в ее характеристике мы ощущаем ту "точку отсчета", которая позволяет соразмерить с другими персонажами характер Николая. Ольга — всегда в состоянии религиозно-возвышенном, ко всему, что ее окружает, относится с умилением. Это она, живя в деревне, восхищается городскими домами и господами, а в городе восторженно думает о деревне, о природе, о покое зеленых могил. В городе, говорит она, господа, "да такие красивые, да такие приличные!" (IX, 196); а о господах, приехавших смотреть на деревенский пожар, "рассказывает мужу с восхищением: "Да такие хорошие! Да такие красивые! А барышни — как херувимчики" (IX, 208). Кажется, она даже не говорит, а напевает, произносит слова тихо, нараспев, как молитву.

"И-и, касатка,— утешает она избитую пьяным мужем Марью,— слезами горю не поможешь! Терпи и все тут. В писании сказано: аще кто ударит тебя в правую щеку, подставь ему левую... И-и, касатка" (IX, 195—196).

В Ольге есть черты, несомненно, симпатичные и дорогие Чехову. Прежде всего — это крепкая вера Ольги в то, "что нельзя обижать никого на свете,— ни простых людей, ни немцев, ни цыган, ни евреев, и что горе даже тем, кто не жалеет животных" (IX, 197). Она была убеждена, что именно об этом и написано в святых книгах, и поэтому, чем менее понятны были ей слова из писания, тем больше они ее умиляли и трогали. Так, когда Саша, читая Евангелие, дошла до непонятного слова "доидеже", Ольга не выдержала и от избытка нахлынувших чувств разрыдалась. Как видим, вера в добро неразрывно связана у Ольги с беспросветной темнотой, не меньшей, чем у жуковских мужиков. Ольга не только темная, но и забитая, обезличенная женщина, живущая как бы машинально, как бы во сне, не понимая окружающей ее жизни и умиляясь всему тому, что выпадает из круга обычных впечатлений, будь то слово "доидеже" или кажущиеся ей херувимчиками, чисто одетые помещичьи дети. Жизнь с закрытыми глазами так поглощала ее, что она не помнила даже о своей семье. "Она была рассеянна,— пишет Чехов,— и, пока ходила па богомолье, совершенно забывала про семью и только, когда возвращалась домой, делала вдруг радостное открытие, что у нее есть муж и дочь" (IX, 216).

Марья - это самое крайнее выражение забитости человека — забитости даже буквальной. Когда Ольга рассказывает о Москве, Марья и Фекла, другая невестка старика Чикильдеева, слушают ее, но воспринять смысл не в силах — "обе были крайне неразвиты и ничего не могли понять" (IX, 196). Из всех чувств у Марьи, кажется, осталось одно: страх. Когда в церкви "дьякон возглашал что-нибудь басом, то ей всякий раз чудился крик [Кирьяка]: "Ма-арья!" — и она вздрагивала" (IX, 198). Она настолько запугана и беспомощна, что, когда начинается пожар, мечется около своей избы, "плача, ломая руки, стуча зубами, хотя пожар был далеко, на другом краю" (IX, 205). В отличие от Ольги, она не верит в бога, потому что ничего о нем не знает. "Марья и Фекла крестились, говели каждый год, но ничего не понимали" (IX, 216). Когда у Чикильдеевых забирают самовар за недоимки, бабка кричит, протестует, а Марья и девочки только плачут (IX, 214). Тут в поведении ее и детей нет никакой разницы.

Чехов не только не скрывает, но, напротив, подчеркивает, как непонятлива, как неразвита безграмотная Марья. Вдобавок это забитое, запуганное существо. Но вот при ней идет разговор о старом и новом времени, причем старик Осип убежденно доказывает, что при господах жизнь была лучше — сытнее, интересней, да и порядку якобы было тогда больше. Долго думает над этими рассказами Марья, но, в конце концов, приходит к несомненному для нее выводу: "Нет, воля лучше!" (IX 212).

Фекла. По сравнению с покорной, терпеливой женой Кирьяка, страдалицей Марьей, своевольная Фекла может казаться независимой, вольнолюбивой, хотя и грубой натурой, по-своему не лишенной чувства собственного достоинства. "Марья считала себя несчастною и говорила, что ей очень хочется умереть; Фекле же, напротив, была по вкусу вся эта жизнь и бедность, и нечистота, и неугомонная брань. Она ела, что давали, не разбирая; спала, где и на чем придется; помои выливала у самого крыльца: выплеснет с порога да еще пройдется босыми ногами по луже. И она с первого же дня возненавидела Ольгу и Николая именно за то, что им не нравилась эта жизнь.

— "Погляжу что вы тут будете есть, дворяне московские! — говорила она с злорадством. — Погляжу-у". Здесь, прежде всего, замечается стремление Феклы соорудить из своей убогой, бескрылой, нечистой жизни нечто вроде уютной ниши или психологического кокона, внутри которого она испытывает довольство. Бедность и грязь становятся частью оболочки убогого мирка, в котором все живут так, а потому нет причин горевать. Все, что связано с иной жизнью, в которой существуют правила, предписывающие человеку быть опрятным и чистым, улучшать свое жилище, стремиться сделать его достойной человека обителью, — все это вызывает у Феклы яростную реакцию отторжения, агрессивность, злобу. Во всем этом она видит приметы ненавистного ей дворянства, помещичьего образа жизни. Потому-то истоки созданного Феклой "футляра" обнаружить можно в дореформенной жизни крепостной России. Эту негативную тенденцию в сознании крепостного крестьянина подметил в свое время Н.А.Некрасов, характеризуя отношение ямщика к воспитанной в барском доме жене Груше ("В дороге", 1856). Некрасов тогда впервые обратил внимание на то состояние глубокого невежества, в котором пребывает крепостное крестьянство. Для некрасовского ямщика просвещение и европейский уровень бытовой культуры — не только пустая забава господ, но еще и опасная, расслабляющая мужика обрядность, исполнять которую полезно лишь помещикам-дворянам: "На какой-то патрет все глядит / Да читает какую-то книжку... / Инда страх меня, слышь ты, щемит, / Что погубит она и сынишку: / Учит грамоте, моет, стрижет, / Словно барченку голову чешет".

Эта враждебность по отношению к европейски просвещенным дворянам со временем приняла столь крайние формы, что в повести Чехова проявилась в совершенно извращенном, болезненно преувеличенном неприятии элементарных правил гигиены и намеренном, сознательном культивировании грязи, нечистоты, убожества в устройстве домашнего быта. В описании подробностей убогой и грязной бытовой обстановки чикильдеевского дома, столь милой сердцу Феклы, нетрудно заметить прием, сходный с тем, что наблюдается исследователями рассказа "Человек в футляре". Только в повести "Мужики" образ футляра движется от свойственной старозаветному крестьянству неприхотливости, связанной с патриархально-религиозной аскетичностью, к чванству нищетой и грязью, за которой кроме распада личности ничего не имеется.

Социальная роль, которую выбрала для себя Фекла, достаточно проясняется из ее агрессивных выпадов по адресу не только "московских дворян", но и дворян действительных. Вспомним, как реагирует Фекла на умилительный рассказ Ольги о гулянии нарядных господ и барышень, похожих на "херувимчиков": "Чтоб их разорвало — проговорила сонная Фекла со злобой". Яростная непримиримость к любому проявлению "барства" в сочетании с "культивированием" крестьянской нищеты, грязи, всяческой бытовой неустроенности делает Феклу персонажем весьма необычным в русской прозе о крестьянской России. Перед нами одна из первых маргиналов, которые только еще стали нарождаться в потерявшей духовные и нравственные ориентиры русской деревне конца XIX века. И потому созданный Феклой из нищеты и убожества"футляр" особенно страшен своей "непригодностью" для утратившего ясные представления о добре и зле мужика. Если Беликов держал в страхе провинциальных интеллигентов, избрав добровольно роль доносчика фискала, то Фекла являет собой иную, еще более опасную вариативность "футляра", основанную на сословной ненависти, — истока будущей гражданской усобицы. Нельзя не отметить и другую особенность характера Феклы — нравственный инфантилизм. Эта героиня более всего ценит в жизни чувственные, животные радости. Такого рода утехи составляют смысл всего не- мудреного ее существования. И сценка, когда Фекла однажды возвращается домой после ночных своих похождений за рекой совершенно раздетой, — глубоко символична.

Разум и последние остатки стыда окончательно гаснут, уступая темным, непрояс ненным инстинктам, все более подчиняющим себе грубую, примитивную натуру Феклы. И то, что с нее однажды совлекли одежды и выставили на всеобщий позор, на поругание — трагический, но вполне закономерный итог процесса нравственной и духовной деградации героини. На короткое мгновение пробудилось в ней чувство стыда и жгучей обиды, но слишком слабым оказался этот единственный толчок совестливого чувства, не пробившего "футляр" чувственной, грубой, дикарской жизни: "Фекла вдруг заревела громко, грубым голосом, но тотчас же сдержала себя и изредка всхлипывала все тише и глуше, пока не смолкла".

Не дано свершиться освобождению из плена "футлярного" существования чеховской героине из народа. И этот факт повествователь осмысливает в духе народных представлений о знамениях, приметах, связанных с наступлением Судного дня, предвещающих приближение вселенской катастрофы: "...Временами с той стороны, из-за реки, доносился бой часов; но часы били как-то странно: пробили пять, потом три. — О, Господи! — вздыхал повар. Глядя на окна, трудно было понять: все ли еще светит луна или это уже рассвет".

Мир патриархальной крестьянской общины рушится: время прекратило свое обычное течение, вот-вот остановится, словно перед началом Божьего суда; ночь и день поменялись местами, спутался ход небесных светил, будто замерших по знаку Творца. Мысль повествователя созвучна здесь крестьянским представлениям о последнем часе мира земного, греховного. И старый повар, ночующий в домишке Чикильдеевых, и Ольга, и Марья, и бранчливая бабка — все в душе переживают приключившийся с Феклой позор, видят в этом знак беды, знак наступления грозного лихолетья. Все эти подробности сценки с Феклой: ночной ее позор, пугающе странный бой часов, еще более страшные сумерки за окном, установившиеся вместо привычной смены времени суток, — все это постепенно связывается в единую цепь событий. Затем проясняется мысль автора. Чехов прозревает неудержимое нарастание хаотических стихий во внутреннем мире своих героев из деревенской среды. Этот процесс властно захватывает все новых героев. Так, случившееся с Феклой неожиданно и страшно отозвалось в смиренной и терпеливой Марье. До поры в ней дремали мечты о свободе, счастливой жизни вдали от ужасного Кирьяка, от всей каторжной жизни в чикильдеевском семействе. Теперь эти заветные думы вышли на первый план, завладели сознанием героини. Что-то в интонации и повадке Марьи неуловимо напоминает о "гладкой", своенравной Фекле, мысли о близящемся освобождении из-под власти мужа-тирана туманят ее воображение: "..Ей, вероятно, приснилось что-нибудь или пришли на память вчерашние рассказы, так как она сладко потянулась перед печью и сказала:

— Нет, воля лучше!" [45., С. 302].

Клавдия Абрамовна — не просто проститутка, как Николай — не просто лакей. Как для него ресторан, так для нее малопочтенное ремесло — не только способ заработать на жизнь, но сама жизнь, ее смысл и гордость. Читая рукопись X главы, посвященной Клавдии Абрамовне, видишь, как постепенно все больше проступала эта особенность ее характера. Чехов пишет о ее госте-клиенте: "Для нее не было существа выше и достойнее". И надписывает сверху: "Хорошего гостя она обожала". "Принять хорошего гостя,— читаем дальше,— деликатно обойтись с ним, уважить его, угодить было [одно слово неразборчиво] долгом, счастьем, ее гордостью". Затем Чехов зачеркивает неразборчивое слово и вместо него сверху вписывает: "[было] потребностью ее души" (IX, 482). В этих дописанных словах — вся суть. Для героини в культе "гостя" есть что-то возвышенное, даже то, что выше религиозного обряда: "отказать гостю, или обойтись с ним неприветливо она была не в состоянии, даже когда говела". [46., С. 202].

В хорошую погоду Клавдия Абрамовна "прогуливалась по Малой Бронной и по Тверской, гордо подняв голову, чувствуя себя важной, солидной дамой" (IX, 481—482). Есть нечто общее в том, как она идет с поднятой головой, исполненная профессионального самоуважения, и как Николай Чикильдеев говорил с генеральским поваром "о битках, котлетах, разных супах, соусах"; узнав, что котлеты марешаль для господ не готовили, он укоризненно качает головой: "Эх вы, горе-повара!" (IX, 210).

Николай, которому "Славянский базар" вспоминается чуть ли не как земля обетованная, и Клавдия Абрамовна, для которой "обслуживание" господ стало потребностью души,— характеры, внешне не схожие — все-таки соотнесенные. Их роднит единство авторского взгляда, писательского угла зрения.

В единой системе авторского "отсчета" и оценок находится еще один персонаж, связанный с другими действующими лицами и занимающий особое положение.

Это девочка Саша. В ее судьбе есть приуготованность: она дочь лакея и горничной, племянница проститутки.

Читатель знакомится с ней, когда она еще совсем ребенок ("Ей уже минуло десять лет..."). В продолжении повести ей уже 13—14 лет (XII, 314, л. 19, № 31). Судьба ее теряется в черновых записях: пропадает ее мать Ольга, уволенная из меблированных комнат; Саша плачет, томится и на шестой день уходит на улицу добывать денег.

Мысль о детях привлекает внимание автора "Мужиков" начиная с первых черновых записей: о жене и детях лакея Василия, которые не верят его рассказам (I, 42, 3); о внучке, которую высекла бабка (I, 48, 3); о взрослых, желающих смерти тяжело больного человека, в отличие от детей, "которые боятся смерти и, например, при мысли о смерти матери приходят в ужас" (I, 60, 1); о девочке в валенках на печи, ее равнодушных словах о глухой кошке: "Так. Побили" (I, 67, 10).

Известно, что "Мужики" вырастали на живой почве мелиховского жизненного опыта и впечатлений Чехова. В образе Саши, в ее судьбе мелиховские впечатления пересекались с сахалинскими. Одно из самых сильных впечатлений, может быть даже потрясений, Чехова — сахалинские девочки, сожительницы и проститутки. В книге "Остров Сахалин" он пишет о "повальной проституции ссыльных женщин" (X, 31); о девушках 15—16 лет: "Иная уже невеста или давно уже занимается проституцией, а все еще 13—14 лет".

При этом тема проституции у Чехова связывается с главной темой — душевного отупения и безразличия человека:

"От постоянной проголоди, от взаимных попреков куском хлеба и от уверенности, что лучше не будет, с течением времени душа черствеет, женщина решает, что на Сахалине деликатными чувствами сыт не будешь, и идет добывать пятаки и гривенники, как выразилась одна, "своим телом". Муж тоже очерствел, ему не до чистоты, и все это кажется неважным. Едва дочерям минуло 14—15 лет, как их тоже пускают в оборот" (X, 222—223).

Слова эти особенно важны для понимания чеховского изображения человека.

"Мужики" не только исследование уклада, но и исследование "души". Здесь важно не противопоставление одно другому, но взаимосвязь. Проблема — жив человек или очерствел душою? — решается Чеховым не только в нравственно-психологическом плане, но всегда неотрывно от изучения уклада, быта, окружения, среды.

В образе Саши Чикильдеевой пересеклись две трагические темы, проходящие сквозь все его творчество: детская и женская. Путь Саши — из детства сразу на самое дно жизни. Прослеживая его, Чехов обнаруживает редкостное "двойное зрение": пристально изучая жизнь и быт, окружающие Сашу сначала в деревне, затем в городе, он внимательно вглядывается во внутренний мир маленькой героини трагической мужицкой и городской эпопеи.

Вот какой предстает она в начале повести:

"Ей уже минуло десять лет, она была мала ростом, очень худа, и на вид ей можно было дать лет семь, не больше. Среди других девочек, загоревших, дурно остриженных, одетых в длинные полинялые рубахи, она, беленькая, с большими, темными глазами, с красною ленточкой в волосах, казалась забавною, точно это был зверек, которого поймали и принесли в избу" (IX, 199).

Слово "забавная" имеет здесь по-чеховски сложный смысл: забавно, конечно, тем, кто поймал в поле зверька, но не ему самому. Сравнение не столь безобидно, как может показаться; в нем скрыто, спрятано ощущение неволи, в которой оказалась "пойманная" девочка.

От матери Ольги Саша унаследовала поэтичность, религиозное чувство, отзывчивость. Глядя на небо, "широко раскрыв глаза", она видит, как "маленькие ангелочки летают по небу и крылышками — мельк, мельк, будто комарики". Два чувства переполняют ее — любовь к богу и радость жизни.

Эти два чувства все больше сталкиваются друг с другом:

"Сидя на бульваре ночью, Саша думала о боге, о душе, но жажда жизни пересиливала эти мысли" (XII, 313, л. 19, № 4). Та же радость жизни — в ее восклицании: "Тетечка милая, отчего мне так радостно?" (там же, № 3). Она говорит той самой "тетечке", о которой упоминается в одной из следующих записей: "Клавдия Абрамовна хотела сводить Сашу к сводне, но та не хотела: "Не надо, чтобы кто-нибудь видел" (там же, № 10). Если для тети это — чуть ли не святое ремесло, "потребность души", то для Саши — стыд, который надо ото всех скрывать.

"Жажды жизни" и веры в бога есть у нее еще одно чувство, которое Чехов прослеживает с особенным вниманием: уверенность, что лучше не будет, что жить так, как она живет,— на роду написано.

Трагизм не только в том, что у Николая была лакейская жизнь, но в том, что нет для него ничего дороже и выше, чем эта жизнь; в том, как душевно возвеличивает свое ремесло Клавдия Абрамовна.

И вот среди добрых, кротких, но "лакейских" душ растет ребенок, девочка, которая с детства убеждена, что "такая жизнь в ее положении неизбежна", или, как оказано в книге о Сахалине, что "лучше не будет".

"Типология характеров" у Чехова проявляется не только в том, что писатель создает типологически сходные характеры: например, Василиса и Лукерья ("Студент"), Ольга ("Мужики"), Прасковья ("В овраге"). [53., С. 178].

В критической литературе о Чехове отмечалось, что у него встречаются и повторяющиеся контрастные пары действующих лиц: например, доктор Рагин и больной Громов ("Палата № 6"), Семен Толковый и Татарин ("В ссылке").

Можно уловить сходство во взаимно соотнесенных образах тихой, болезненной Софьи и смелой, загульной Варвары ("Бабы"), Марьи и Феклы ("Мужики"), Липы и Аксиньи ("В овраге").

Сопоставляя две мужицкие повести, мы улавливаем и перекличку в соотношении образов матери и дочери: кроткая Ольга и Саша, наследующая ее кротость, послушание, покорность жизни как она есть ("Мужики"). Забитая, "обомлевшая" на всю жизнь Прасковья и ее дочь Липа ("В овраге").

Липа слышала от своей матери примерно то же, что и Саша: "Так уж не нами положено" (IX, 399). Но она уходит из повести, пройдя "сквозь" страшный цыбукинский мир; к ней не пристает его грязь. От повести "В овраге" автора "Мужиков" отделяют несколько лет. Как будто и малый срок, но по чеховским масштабам — большой. Это огромные годы, словно перегруженные напряженной работой мысли художника, — он неутомимо ищет человека, который мог бы противостоять среде — косной, грязной, засасывающей.

Старуха Чикильдеева — мать Николая, которую все называли бабкой, производит ужасное впечатление. Сердится и ворчит она с утра до вечера, и ее пронзительный крик то и дело раздавался то в избе, то на огороде. Она беспокоилась, чтобы кто-нибудь не съел лишнего куска, чтобы старик и невестки не сидели без дела. С домочадцами своими расправлялась она сурово. Как-то бабка поручила Саше и Мотьке стеречь огород, но девочки заигрались и забыли об огороде, а когда оглянулись, было уже поздно — послышался знакомый голос старухи, "О, как это ужасно! — пишет Чехов, — Бабка, беззубая, костлявая, горбатая, с короткими седыми волосами, которые развевались по ветру, длинною палкой гнала от огорода гусей и кричала:

— Всю капусту потолкли, окаянные, чтоб вам переколеть, трижды анафемы, язвы, нет на вас погибели!

Она увидела девочек, бросила палку, подняла хворостину и, схвативши Сашу за шею пальцами, сухими и твердыми, как рогульки, стала ее сечь" (IX, 202—203). Потом высекла и Мотьку. Неудивительно, что бабку не любили и боялись, а дети с радостью думали, что старуха будет гореть в аду, и, чтобы она непременно попала в пекло, в постные дни подливали ей в воду молоко и ликовали, видя, что старуха оскоромилась.

Как видим, если судить по внешности, перед нами настоящая фурия. Но в рассказе не обойдены и причины, которые лишают ее покоя. Суть дела мы узнаем уже в первой характеристике бабки, которую ей дает Марья. Рассказав, что бабка строгая и дерется, Марья продолжает: "Своего хлеба хватило до масленой, покупаем муку в трактире,— ну, она серчает: много, говорит, едите" (IX, 196). Далее нам становится известно, что старуха не только вечно кричит, но и работает, работает не покладая рук, несмотря на свои семьдесят лет, что сыновья у нее "не добытчики" и что ее старик тоже мужик неосновательный и ненадежный, так что если бы она его не понукала,, он только и делал бы, что сидел на печи да разговаривал. Узнаем мы также, что у старухи замечательная память, что она прекрасная рассказчица. И когда пускается в воспоминания, то те самые ребята, которые только что желали ей геенны огненной, слушают как зачарованные. Но, помимо всего, рассказы эти приоткрывают нам ее духовный мир, и мы видим, что по натуре своей эта очерствевшая женщина и человечна и отзывчива. "Она,— пишет Чехов,— рассказала про свою госпожу, добрую, богобоязненную женщину, у которой муж был кутила и развратник и у которой все дочери повыходили замуж бог знает как: одна вышла за пьяницу, другая — за мещанина, третью — увезли тайно (сама бабка, которая была тогда девушкой, помогала увозить), и все они скоро умерли с горя, как и их мать. И, вспомнив об этом, бабка даже всплакнула" (IX, 209).

Чем больше вглядываемся мы в эту женщину, показавшуюся нам вначале столь отвратительной, тем тверже убеждаемся, что ужасна не она, а ее жизнь, полная безысходной нужды, несправедливости, горьких обид.

В мае 1897 года А. И. Южин (Сумбатов) написал Чехову о том потрясающем впечатлении, которое произвели на него "Мужики". В своем письме он, между прочим, говорил: "Удивительно высок и целен твой талант в "Мужиках"... И везде несравненный трагизм правды, неотразимая сила стихийного шекспировского рисунка; точно ты не писатель, а сама природа" [55, С. 69]. Эта удивительная сила чеховского таланта сказалась и в том, как вылеплена в повести фигура старухи. Постепенно, по мере того как раскрывается перед нами ее внутренний облик, совершается чудесное превращение, и перед нами возникает истинно трагический образ. Может быть, это особенно очевидно в сцене, где старуха, потрясенная новым несчастьем, старается отстоять самовар, отобранный старостой за недоимки. Дело было не только в том, что у них, горьких бедняков, отнимали последнее добро. "Было что-то унизительное,— пишет Чехов,— в этом лишении, оскорбительное, точно у избы вдруг отняли ее честь. Лучше бы уж староста взял и унес стол, все скамьи, все горшки,— не так бы казалось пусто". Воюя со старостой, бабка предстает перед нами как человек не только обобранный, но и глубоко оскорбленный, доведенный несправедливостью до полного отчаяния. Антип Сидельников нес самовар, "а за ним шла бабка и кричала визгливо, напрягая грудь:

— Не отдам! Не отдам я тебе, окаянный!

Он шел быстро, делая широкие шаги, а та гналась за ним, задыхаясь, едва не падая, горбатая, свирепая; платок у нее сполз на плечи, седые, с зеленоватым отливом волосы развевались по ветру. Она вдруг остановилась и, как настоящая бунтовщица, стала бить себя по груди кулаками и кричать еще громче, певучим голосом, и как бы рыдая:

— Православные, кто в бога верует! Батюшки, обидели! Родненькие, затеснили! Ой, ой, голубчики, вступитеся!" (IX, 213-214).

Но, рисуя облик человека, кажется, до конца обесчеловеченного жизнью, забитого и запуганного, Чехов внимательно ищет в его душе малейшие проблески, намеки на пробуждение. Так Николай, этот человек-лакей, у которого за душой нет ничего дороже своего ресторана, каких-нибудь котлет марешаль, испытывает чувство стыда "перед женой за свою деревню" (XII, 311, л. 18, № 11; соответствующее место в повести: "Николай, который был уже измучен этим постоянным криком, голодом, угаром, смрадом, который уже ненавидел и презирал бедность, которому было стыдно перед женой и дочерью за своих отца и мать..."; IX, 203). Он заступается за Сашу, которую высекла бабка. Это добрый, мягкий человек.

Ольга с ее убежденной покорностью судьбе ("Терпи и все тут") обнаруживает чувство красоты, отзывчивость к миру природы. С ней связана одна из первых записей в повести: "Иногда при заходе солнца видишь что-нибудь необыкновенное, чему не веришь потом, когда это же самое видишь на картине" (I, 71, 10). Повесть "Мужики" открывается и завершается картиной необыкновенного заката. Он обрамляет и контрастно подчеркивает царство "крика, голода, угара, смрада". В начале повести Николай и Ольга, сидя на краю обрыва, видели, "как заходило солнце, как небо, золотое и багровое, отражалось в реке, в окнах храма и во всем воздухе, нежном, покойном, невыразимо-чистом, какого никогда не бывает в Москве" (IX, 193) А в последней главе Ольга, похоронившая Николая, стоит на краю того же обрыва и плачет, и ей страстно хочется "уйти куда-нибудь, куда глаза глядят, хоть на край света" (IX, 219 — 220). Здесь и дается описание заката, к которому относилась черновая заготовка: "Весенний закат, пламенный, с пышными облаками, каждый вечер давал что-нибудь необыкновенное, новое, невероятное, именно то самое, чему не веришь потом, когда эти же "краски и эти же облака видишь на картине" (IX, 219). В обоих случаях — в закате, открывающем повесть и в завершающем,— подчеркнуто "небывалое", "необыкновенное", даже неправдоподобное. В продолжении повести, в недописанной XI главе, Ольга читает письмо от Марьи: в кривых строках ей "чудилась особая, скрытая прелесть, и, кроме поклонов и жалоб, она читала еще о том, что в деревне стоят теперь теплые, ясные дни, что по вечерам бывает тихо, благоухает воздух и слышно, как в церкви на той стороне бьют часы" (IX, 483).

Не только Николай и Ольга, но и Марья с ее, казалось бы, полнейшей обезличенностью и забитостью, не беспросветна. Пусть она не понимает рассказов Ольги — она привязывается к ней душой.

Заключительные слова повести: "Да, жить с ними было страшно, но все же они люди, они страдают и плачут, как люди, и в жизни их нет ничего такого, чему нельзя было бы найти оправдания" (IX, 220) — этот вывод в полном смысле вырастает как художественный итог, итог характеров.

Это относится и к образам старика Осипа, отца Николая, старухи —"бабки", Феклы, даже звероподобного Кирьяка, который, протрезвев, мучается и кается. Не будем говорить о каждом из них — нас интересует единая тенденция писателя, подход к изображению героев, критерии их оценки. Может быть, особенно явственно проступает эта тенденция в характеристике Клавдии Абрамовны, к которой приезжает ее сестра Ольга с дочерью Сашей.

На первый взгляд свидетельством дикости рисуемых Чеховым нравов является и ненависть его героев к местным помещикам. Чехов рассказывает о появлении помещичьей семьи в церкви: "...вошли две девушки в белых платьях, в широкополых шляпах, и с ними полный, розовый мальчик в матросском костюме. Их появление растрогало Ольгу; она с первого взгляда решила, что это — порядочные, образованные и красивые люди. Марья же глядела на них исподлобья, угрюмо, уныло, как будто это вошли не люди, а чудовища, которые могли бы раздавить ее, если бы она не посторонилась" (IX, 198). И с другой невесткой, Феклой, также не сошлась Ольга в своем отношении к господам. Повидав помещичьих детей на пожаре, Ольга умилилась, а когда пришла домой, стала рассказывать с восхищением:

"— Да такие хорошие! Да такие красивые! А барышни — как херувимчики.

— Чтоб их розорвало! — проговорила сонная Фекла со злобой" (IX, 208).

Такова правда жизни по Чехову. Марью и Феклу не может обмануть привлекательная внешность помещичьего семейства, так умиляющая Ольг

Здесь опубликована для ознакомления часть дипломной работы "Идейно-художественное своеобразие деревенской трилогии А.П. Чехова Мужики, В овраге, Новая дача". Эта работа найдена в открытых источниках Интернет. А это значит, что если попытаться её защитить, то она 100% не пройдёт проверку российских ВУЗов на плагиат и её не примет ваш руководитель дипломной работы!
Если у вас нет возможности самостоятельно написать дипломную - закажите её написание опытному автору»


Просмотров: 657

Другие дипломные работы по специальности "Литература: зарубежная":

Образ эмигранта в прозе Г. Газданова

Смотреть работу >>

Столкновение идеального и реального миров и образ писателя в киносценарии Патрика Зюскинда и Хельмута Дитля ""Россини", или Убийственный вопрос, кто с кем спал"

Смотреть работу >>

Традиционализм и новаторство римской литературы

Смотреть работу >>

Мастерство стилизации: "Китайские сказки М. Кузмина и С. Георгиева"

Смотреть работу >>