Дипломная работа на тему "Тема «отцов и детей» в русской классике"

ГлавнаяЛитература и русский язык → Тема «отцов и детей» в русской классике




Не нашли то, что вам нужно?
Посмотрите вашу тему в базе готовых дипломных и курсовых работ:

(Результаты откроются в новом окне)

Текст дипломной работы "Тема «отцов и детей» в русской классике":


Аникин А.А.

Роман И.С. Тургенева дал имя нашей теме, которая, однако, поставлена в русской литературе столь широко и значительно, что можно всех ведущих героев представить в двух ракурсах: как отцов, детей или же героев-одиночек, вне рода-племени. Кажется даже, что количественно вторая позиция преобладает: герои бездетные и бессемейные – первые герои русской классики. Чацкий, Онегин, Печорин воспринимаются как сироты и в житейском, и в метафорическом смысле слова, но ведь и это – обратная сторона нашей темы. Личностное, индивидуальное начало настолько преобладает в их облике, что "мысль семейная" внешне не связана с ними. Заметим – только на первый взгляд. Ведь и отрицат ельное развитие темы тоже надо учитывать. Так, можно построить наблюдения и иначе: только сиротами и могут быть названные герои – в силу их характеров.

Общеизвестное начало "Анны Карениной": "Все счастливые семьи похожи одна на другую, каждая несчастливая несчастлива по-своему", несмотря на полемическое его опровержение самим же романом, вообще можно считать девизом темы, вектором ее интересов. Вся напряженность темы вытекает из внутреннего конфликта: "отцы и дети" прочитываются как "дети против отцов" или "отцы против детей". Не так ли строятся судьбы Раскольниковых, Базаровых, Кабановых, Болконских?.. Тоска Чичикова по потомству кажется чисто комедийной чертой. А внутренняя опустошенность героев "Вишневого сада" покажет, что героям вообще не до отцовства. Этот фон заслоняет не обязательно счастливые, но – позитивные, содержательные связи. Но это обманчивое впечатление, и в глубине содержания тургеневского романа "Отцы и дети" внешний конфликт детей и отцов сменяется единством, доступным лишь избранным героям и выраженным в заглавии всего лишь соединительным союзом. Таков предварительный эскиз темы.

Тем не менее негативные решения преобладают в нашей теме, более ярки и привлекательны для писателя, хотя и заведомо обречены на несогласие проницательных читателей. Приведем несправедливую, но и не случайную реплику В.В.Розанова: "Отцы и дети" Тургенева перешли в какую-то чахотку русской семьи, разрушив последнюю связь, последнее милое на Руси. После того, как были прокляты помещики у Гоголя и Гончарова, администрация у Щедрина, купцы у Островского, духовенство у Лескова и, наконец, вот сама семья у Тургенева, русскому человеку Но конфликтные состояния в отцах и детях*не осталось ничего любить" (10, 792). - отнюдь не новость в литературе 19-го века: еще фонвизинский Митрофанушка жалел матушку из-за того, что "так устала, колотя батюшку" (14, 89). Родословную конфликта можно довести до одного из древнейших мифов, и едва ли возможно установить, что первично – вражда или дружба отцов и детей. В античной мифологии само сотворение мира происходит в смертельной схватке отца и сына, по сравнению с чем мельчают все сюжеты 19-го века. Так что существо конфликта безусловно уходит к корням мировой культуры: первый мужчина Уран ненавидит своих детей, хотя и не может избежать лавиноподобного детородства, и будет оскоплен (символически убит) своим сыном Кроносом, который в свою очередь низвергнут Зевсом, - всех прочих своих детей Кронос пожирает, чтобы избежать поражения от своего потомка. Отпечаток этой вражды можно найти и в последующей мифологической истории, а также в мифах разных народов. Каков первоисточник нашей темы?!.

Противоположную картину дает христианская религия. Ветхозаветный закон Моисея "почитай отца твоего и мать твою" (Ис., 20, 12) в высшей степени воплощен Христом: это образец отношений отцов и детей: "Все предано Мне Отцом Моим, и никто не знает Сына, кроме Отца; и Отца не знает никто, кроме Сына" (Мф., 11, 27). И именно через Христа сам Бог воспринимается как Отец всеобщий: "Да будете сынами Отца вашего небесного" (Мф., 5, 45); точнее – исполняя заповеди, человек обретает Отца в Боге: "И будет вам награда великая, и будете сынами Всевышнего" (Лк., 6, 35). Заповедь почитания родителей остается одной из главнейших. Это благо жизни; наоборот, катастрофа жизни рисуется словами: "Предаст же брат брата на смерть, и отец – сына; и восстанут дети на родителей и умертвят их" (Мф., 10, 21).

Условно говоря, между образом Урана и образом Христа и располагаются вариации нашей темы, приближаясь то к одной, то к другой линии. Склонности писателей и мыслителей будут здесь вполне очевидны. В целом всякое сомнение в единстве отца и сына будет самым прямым путем к сомнению в Христе. Вот и обратим пафос В.В.Розанова на его собственную мысль и увидим антихристианскую позицию: "Сын, дети всегда не походят на отца и скорее противолежат ему, нежели его повторяют собою… Сын рождается, если отец был не полон… Посему кто сказал бы: "Я и отец – одно" (слова Христа.- А.А.), вызвал бы ответное недоумение: "К чему? Зачем повторения?". Нет, явно сын мог бы "придти", только чтобы восполнить отца, как несовершенного, лишенного полноты и вообще недостаточного… Без противоречия отцу не может быть сына" (10, 623). Не это ли урановый источник начала 20-века?

Л.Н.Толстой в своем знаменитом изложении Евангелия, наоборот, предельно заострит мотив единства отца и сына, но – видя подлинным отцом только Бога, словно в ущерб земному отцовству. Поэтому, по Толстому, "Иисус был сын неизвестного отца. Не зная отца своего, он в детстве своем называл отцом своим Бога" (12, 39): "Человек – сын бесконечного начала, сын этого Отца не плотью, но духом" (12, 33). И сам завет чтить отца и мать поздний Толстой воспринимает только как почитание этого отца – Бога: "Чти Отца твоего (с заглавной буквы в отличие от соответствующего места в каноническом Евангелии.- А.А.), исполняй его волю", - напишет Толстой (12, 59).

Приведенные примеры должны показать ресурсы темы, которая даже в обращении к Евангелию не воспринимается как нечто навеки решенное, устойчивое. Литература сполна отразит всю динамичность отношений отцов и детей. Добавим наряду с мифом об Уране и христианской заповедью еще один важный первоисточник нашей темы, который служит ориентиром в русской культуре. Это знаменитый "Домострой", памятник литературы 16 века (возьмем наиболее известную и полную редакцию в авторстве священника о. Сильвестра, духовника Ивана Грозного). "Домострой" является житейским воплощением христианской морали, а написан в форме "назидания от отца к сыну": это завет обустройства жизни по слову Божию. Здесь отец и сын едины именно перед лицом Бога, что нисколько не умаляет земную, родительскую связь. Отец прежде всего ответственен за семью перед Богом, это вовсе не тиран семьи, как по незнанию часто говорят о "Домострое". Более того, с совершеннолетием, с обретением своей собственной семьи, сын выходит из-под родительской опеки, сам отвечает перед Богом: "Аще сего моего писания не внемлите и наказания не послушаете и по тому не учнете жить и не тако творити, яко же есть писано, сами себе ответ дадите в день Страшного суда, и аз вашим винам и греху не причастен" (5, 23). Это почти идеальное решение темы отцов и детей никогда более не будет воплощено в нашей литературе - и потому, что всякая заповедь не многими воспринята и воплощена ("Много званых, а мало избранных", Мф., 22, 14), и потому, что жизнь конфликтна по своей сути и неповторимые несчастливые семьи интереснее писателю. Как и открыто в Новом Завете, христианский идеал утверждается крайне напряженно и даже не воплотим до самого Апокалипсиса. Так что и в литературе, ориентированной на православие, чаще отражено урановское решение нашей темы, хотя и с осуждающей авторской оценкой. Это будет линия Чацкого и Онегина, Печорина и Базарова, героев Островского. Достоевский даст картину карамазовщины, но и покажет преданность детей даже такому отцу, как Мармеладов. Гоголь особенно остро чувствует идеальную сторону в единстве отцов и детей. Толстой ведет к домостроительному решению героев "Войны и мира". И так постепенно мы подойдем к Чехову, у которого появится новое решение: не любовь и не вражда, а либо бессемейность и безотцовщина, либо внутреннее отчуждение и безразличие отцов и детей, т.е. тема по сути перестает существовать.

В русскую классику тема отцов и детей входит с Чацким – и со всеми присущими этому герою чертами. Герой врывается в дом Фамусова, словно в свой родной дом, и эта деталь прежде всего задает особую обрисовку Чацкого: он сирота, Фамусов для него с детства – подмена отца, со скрытой, как и во всякой подмене, конфликтностью, что придает и особую интонацию реплике "Спросили бы, как делали отцы? Учились бы, на старших глядя". Не знавший отца Чацкий поэтому вдвойне желчно относится к Фамусову, а его ответная реплика "А судьи кто?" прикрывает другой ответ: "Вы нам никто". И далее: "Где, укажите нам, отечества отцы, которых мы должны признать за образцы?". Есть даже и оттенок личной ущербности, когда Чацкий ополчается на век отцов – великий 18-й век, видя в нем лишь ничтожность. Не менее нигилистически Чацкий толкует и о детях – уже в самом прямом значении: "Чтоб иметь детей, кому ума недоставало?" (4, 78). Чацкий весь сосредоточился на своем Я и в простоватой злобе отвергает все, что было до и будет после него. Между тем в самом Чацком много родовых черт отцов-фамусовых (см. об этом в главе "Лишний человек"), а его характер словно в пику претензиям на новаторство воспринимают именно в отражении предков: "По матери пошел, по Анне Алексевне, покойница с ума сходила восемь раз" (4, 101). Для самого Чацкого не то что нет стремления к отцовству, к браку, а скорее это для него помеха в жизни. Такова его оскорбительная поза перед отцом Софьи. Фамусов имел все основания просто и прямо спросить у нашего героя: "Обрыскал свет: не хочешь ли жениться?" и затем остроумно парирует реплику Чацкого "А вам на что?": "Меня не худо бы спроситься, ведь я ей несколько сродни,/ По крайней мере искони/ Отцом недаром называли". Для Чацкого это – разумеется, даром, да и он сам внутренне боится брака, уклоняется от ответа Фамусову, везде толкует о любви, но нигде – о браке. Не это ли главное препятствие в его отношениях с Софьей? Или Чацкий в духе Молчалина собирается "без свадьбы время проволочить"? Явиться чуть свет к Фамусовым можно на правах сына или жениха Софьи, Чацкий же, отвергая и то, и другое, заведомо попадает в двойственное положение, сам себе создает "миллион терзаний" и одновременно делается героем комедии.

Фамусов в "Горе…" - прежде всего отец, и нет ничего смешного в его реплике "Что за комиссия, Создатель,/ Быть взрослой дочери отцом!": всякий отец должен понять Фамусова. Чуть позже – о том, каким отцом будет он, тоже герой комедии… Напряженность в фамусовском положении усугубляется значительной деталью: Софья недавно потеряла мать, и реплика "Мы в трауре, так бала дать нельзя", очевидно, относится к трауру по жене Фамусова.

В чем значение этой подробности, которая заставляет по-особому воспринимать все, происходящее в доме Фамусовых? В комедии Грибоедова очень важно увидеть конкретную картину жизни, а не только резкую сатиру. Определение И.А.Гончарова – "комедия жизни" - в высшей степени соответствует "Горю от ума". Потеря матери словно делает Софью старше: вся ее роль до самого финала несет ореол уважения и даже покорности перед нею. Фамусов боится ее присутствия при легкомысленной сценке с Лизой, скрывается, как только слышит голос Софьи: ремарка "Крадется вон из комнаты на цыпочках". По сравнению с Фамусовым Софья гораздо увереннее, не выражает показного страха за свою судьбу (ср. интонацию ее отца: "Ах! матушка, не довершай удара!"). Дело тут далеко не только в силе характера Софьи, но и в ее более сильном, чем следует, положении в доме: обращение матушка весьма многозначно. Она словно стала играть роль, более свойственную старшим в доме, что отражается и на положении Фамусова и дает неожиданную интригу комедии.

Не потому ли Фамусов в конце пьесы со всей силой обрушивается на Софью: новое и весьма унизительное положение дочери словно освободило его от давящего и сковывающего авторитета Софьи: "Дочь, Софья Павловна! страмница! Бесстыдница … как мать ее, покойница жена". Словно выходит наружу скрытое раздражение покойной женой: "Чуть врозь – уж где-нибудь с мужчиной". Сравним: Фамусов в духе отцовского могущества может "принанять … вторую мать", которая, конечно, окажется "золотцем" - не в укор ли первой? Публичность сцене в сенях придает Фамусов, а без этого нет серьезного повода обрушиваться на дочь. Отец всячески грозит дочери, но тут есть и своя доля злорадства: он мнимо неслыханным поступком дочери хоть на время освобождается от родительского долга: "Не быть тебе в Москве, не жить тебе с людьми!" Это своего рода месть за родительские тяготы, ведь внутренне Фамусов готов сбросить "с плеч долой" любое бремя: Софья в конце концов мешает повесничать ему с Лизой, да и не только с нею, с этой стороны многие реплики Фамусова двусмысленны. "Монашеским известен поведеньем," - скажет он и яростно заткнет рот Лизе, желавшей что-то возразить на эту реплику и, видимо, имевшей для этого основания: "Осмелюсь я, сударь… - Молчать! Ужасный век! Не знаешь, что начать". Собственно, если бы Фамусов был именно преданным и добросовестным отцом, он не был бы героем комедии.

В Софье больше трагического начала. Она предельно серьезна в любви. С одной стороны, любовь к Молчалину насыщена стремлением покровительствовать (вот – позиция матери); она доминирует в отношении Молчалина, и это вполне убедительное представление любовного чувства, здесь есть почва для психоаналитика. Софья вообще вплоть до последней сцены первенствует в отношении любого героя, и источник этой черты определенно в замещении старших. Она не может любить Чацкого, который сам стремится быть лидером и покровителем, не всегда имея на это право, именно не может, а не ошибается или не хочет. Желанную роль в отношении Софьи Чацкий исполнит только когда та без чувств, в обмороке: "Но вас я воскресил" - эта метафора не случайна. Стать в позу воскрешающего Бога-Отца – завершение характера Чацкого, опять же, видимо, следствие сиротства: он не привык видеть рядом с собой заведомо авторитетного отца.

Но метафорически воскресить Молчалина стремится и Софья. Поэтому другая сторона в ее отношении к Молчалину – это желание увидеть в нем смиренную жертву и, если не подобие Христа, то уж точно христианского праведника. Софья о Молчалине: "За других себя забыть готов,/ Враг дерзости", "уступчив, скромен, тих, в лице ни тени беспокойства и на душе проступков никаких", в противоположность ему "батюшка часто без толку сердит, а он безмолвием его обезоружит, от доброты души простит", "смирнейшему пощады нет" и др. – поистине свод христианских добродетелей, обнаруженных Софьей в беззащитном, как ребенок, герое, которого "смело берет она под защиту". Поэтому мотив "я живо в нем участье приняла" надо принять в Софье всерьез, более значимо, чем выглядит сам эпизод с падением Молчалина. И здесь, как и положено в комедии, смех рождается на контрасте пустякового полета с лошади (ср. реплики Лизы и Скалозуба) и чрезмерно глубокого переживания.

Заметим и постоянное противопоставление Фамусова Молчалину в сознании Софьи – противопоставление зла и добра. Сон же ее прямо выдает восприятие отца как помехи ее счастью, помехи добру. Появление отца откуда-то из-под земли ("Раскрылся пол – и вы оттуда. Бледны, как смерть, и дыбом волоса!") выдает смутное желание смерти отцу. Словом, сюжет, достойный античной трагедии. Но комедия – всегда комедия ошибок. Софья ошибается и в понимании Молчалина, и в понимании самой себя. Собственно горе в этой комедии – от ошибок ума. Добавим - и от ошибок чувства. Поэтому одним из аналогов названия комедии в Евангелии будет стих от Матфея: "Горе миру от соблазнов… горе тому человеку, через которого соблазн приходит"(Мф., 18, 7). В комедии соблазн приходит через каждого героя, и у каждого – свое горе, свой миллион терзаний, ни один герой не блаженствует на свете – вопреки словам Чацкого, который видит только свои несчастья.

Ошибки сродни лжи, поэтому Софья, с ее "лицом святейшей богомолки" и торжественно звучащим именем (София – мудрость, или Премудрость Божия – в православном мире), окажется одновременно лгуньей и клеветницей. Она собственно входит в пьесу с ложью отцу о встрече с Молчалиным и о пророческом сне, ложью развернутой и, наверное, привычной ("бывает хуже – с рук сойдет"). Не это ли дало повод Пушкину бросить знаменитую и загадочную реплику о Софье: "не то б…, не то московская кузина" (9, 8, 74), а ‘гениальному’ Всеволоду Мейерхольду с безудержным восторгом сделать ее в своей постановке "именно "б" и четыре точки!", по его словам (8, 326). Оценка несправедливая: в Софье автор показывает, как нелегко принять христианский идеал и в поисках праведности впасть в глубокое заблуждение. Забота же Фамусова о дочери будет отдавать стремлением освободиться от бремени и перепоручить его самому подходящему и более сильному – разумеется, полковнику Скалозубу, уж полковник-то знает, как смирять нравы ("а пикнете, так мигом успокоит").

Итак, в "Горе от ума" наша тема представлена по Урану: дети мешают отцам, отцы становятся врагами детям, дети отвечают тем же, объединяет их разве что взаимная мстительность и – "общественное мнение". Но авторский замысел, или идеал, конечно, не в этом. Потому это и комедия, что автор, глубоко верующий, знаток Библии, перелагающий Псалтырь, знает Христову заповедь для отцов и детей. В комедии же почитает отца разве что Молчалин: "Мне завещал отец…", и завет этот окажется совершенно комичен.

Средоточие вариаций в теме "отцов и детей" у Пушкина – в произведениях разных жанров. Общее позитивное ее решение – благостное, но и с оттенком горечи – может быть выражено стихотворным девизом:

Два чувства дивно близки нам –

В них обретает сердце пищу –

Любовь к родному пепелищу,

Любовь к отеческим гробам.

Однако "верный оценщик жизни", по определению Гоголя (2, 227), не мог не отразить оба полюса в нашей теме. Оттого и скорбный налет пепелища. Другое дело, что если у Грибоедова напряженное противостояние остается неразрешимым в сюжете пьесы, то Пушкин всегда приводит своих героев к ощущению – но, вероятно, не к достижению – христианского идеала, конечно, - в пушкинской стилистике.

Пример Онегина в этом смысле – "другим наука" (начнем с этого ведущего пушкинского героя, пусть и не самого очевидного представителя нашей темы). Легко запоминается реплика "отец понять его не мог и земли отдавал в залог", и это непременная черта Онегина: отчуждение от жизни начинается с отчужденности к отцу. Смерть отца словно проходит мимо сознания героя (так же, как и пресловутого дяди, но – никак не смерть Ленского). Интересно сравнить, как по-разному поступают литературные герои-современники: Онегин и Николай Ростов из "Войны и мира". Пушкинский герой легко отказывается от наследства отца, "довольный жребием своим", и это вполне символичный жест: он не чувствует ответственности за отца, он – не наследник. Здесь нет никакой духовной составляющей, только арифметика: долги отца обременяют Онегина, превосходят стоимость наследства, и это – не долги сына. Николай Ростов так поступить не может: не принять наследство и долги значит для него отказаться от отца, и Николай буквально жертвует собой ради своего духовного долга перед отцом, но, заметим, поступает здесь исключительно свободно, т.е. так, как велит совесть, а не житейский расчет.

Общеизвестно: "верный идеал" Пушкина сосредоточен в образе Татьяны Лариной, Онегин лишь устремлен к этому идеалу, который в смысловом отношении надо принять полно: в отношении к миру, к Богу, к людям, в том числе и к родителям. "Смиренный грешник" Дмитрий Ларин обрисован просто и с добродушным сочувствием. Некоторая беззаботность видна в нем и в отношении к дочерям: "Отец ее был добрый малый,/ В прошедшем веке запоздалый /… И не заботился о том,/ Какой у дочки тайный том /Дремал до утра под подушкой". В этих легких стихах – типично пушкинское представление об отце: отец отнюдь не посвящает себя детям, может быть и не многое в состоянии сделать для детей, но образ его – при всем простодушии, а иногда и при всей нелепости – священен. Это, скажем так, рядовой, не трагический вариант.

Татьяна, как и Онегин, теряет отца, но переживает это совсем иначе: "Он умер … оплаканный/ … Детьми и верною женой/ Чистосердечней, чем иной". Заметим, что в этих строках мы опустили слова, передающие оттенок авторской иронии, - иронии к человеку как таковому, к "простому и доброму барину" (ср.: "Он умер в час перед обедом…"). Это ирония над "господним рабом и бригадиром", а никак не над отношением Татьяны к отцу. Нельзя не заметить, что лучшие строки о Ленском связаны с его отношением к отцам, в том числе – отношением к отцу Ольги и Татьяны: "Он на руках меня держал, /Как часто в детстве я играл /Его очаковской медалью!/ Он Ольгу прочил за меня…" (последняя строка, правда, может не внушать доверия, не есть ли это поэтический вымысел и – все та же авторская ирония?). Итак, дети не отказываются от отцов, чистосердечно преданны и даже покорны им (то же видно и в отношении к матери), несмотря на внутреннее несходство, к чему был так чувствителен и остер грибоедовский герой: связь "отцов и детей" сильнее возможных конфликтов, сильнее онегинского непонимания. Возвращение Онегина к Татьяне в конце романа означает и принятие в Татьяне всей ее личности, ее верности.

Пушкинское решение темы всегда динамично: если реальность может отражать скорее линию Урана, то это еще не есть идеал или истина жизни; идеал же – в приближении к Христу, пусть и не всегда названному у Пушкина.

Самая ожесточенная картина в отношениях отцов и детей, разумеется, в "Скупом рыцаре". Не будем вдаваться в аналогии с биографией самого поэта: общеизвестны конфликты Пушкина с отцом, но есть что-то неприемлемое в интимных раскопках чужих судеб. Будем судить о поэте по его творчеству. Кстати, из-за очевидного желания проницательных читателей сблизить ситуацию "Скупого рыцаря" с домом Пушкиных автор долгое время вообще не печатал пьесу (до 1836 года), опубликовал ее под псевдонимом "Р", выдал ее за некий перевод из Ченстока, и надо уважать право и волю автора. Конфликт старика-барона и его сына Альбера раскрывает общую неправоту обеих сторон: оба воспринимают друг друга как противников и, каждый по своим основаниям, презирают друг друга. Альбер со злорадством ждет наследства – словно только смерть отца докажет его сыновние права ("Ужель отец меня переживет?"). Нет никакого сыновьего послушания, этого залога ответственности отца перед сыном, но нет и возможности показать свою независимость. Обвинения ближних из-за своих страданий вообще никогда не могут восприниматься убедительно, так что здесь это и заведомо негативная реакция автора на своего героя. Предание публичности конфликту отца и сына – шаг, по Пушкину, недостойный и едва ли оправдан: образ Альбера гораздо сильнее в его внутреннем страдании, в гневе на Жида, подсказывающего, как отравить отца, чем в сцене жалобы Герцогу на Барона. Хотя не следует и преувеличивать чистоту гнева Альбера на Жида: это может быть и сильный способ добиться денег, напугав простодушного советчика. Тогда вина здесь вновь перенесена на другого: "Вот до чего меня доводит/ Отца родного скупость! Жид мне смел что предложить! … Однако ж деньги мне нужны. Сбегай за жидом проклятым. Возьми его червонцы… Иль нет, его червонцы будут пахнуть ядом, как сребренники пращура его…" . Это обращение к образу Христа, возможно, и остановило Альбера, не позволило взять деньги, ведь имя Спасителя воскрешает, как символ, всю христианскую мораль, в том числе и образец отношений отца и сына. Христос готов пить чашу страдания, как определено Отцом, - Альбер не способен на подвиг христианского смирения и – всего лишь идет к Герцогу с жалобой. Отец Альбера – не благостен, страдания, принесенные сыну, - однозначное зло, Барон вообще явно полоумен, но жалоба Герцогу на отца выглядит унизительно.

Пушкин показывает, что отношения отца и сына – особые отношения, здесь не оправданы любые поступки, нарушающие суверенность этих отношений, как бы оправдательно это ни выглядело, более того – эти отношения не подсудны любым внешним требованиям справедливости или просто логики. Поэтому вмешательство Герцога не приносит добра, наоборот, на его глазах завязывается поединок отца и сына, хотя поначалу казалось, что исправить заблуждения в семье Барона будет так легко и даже величественно: "Вашего отца усовещу наедине, без шуму". Рыцарская воинственность в подобном поединке – не доблесть, а позор, Герцогу же остается вместо примирения лишь произнести мораль: "Ужасный век, ужасные сердца". Во вражде отца и сына нет ни правого и виноватого, ни победителя и побежденного. Так у Пушкина картина ожесточенности тем не менее утверждает идеал единства отца и сына – доступный лишь подлинно величественному характеру. Таким в сцене выступает Герцог, с подчеркнутой преданностью говорящий о своих предках: "Вы деду были другом;/ Мой отец вас уважал /И я всегда считал вас верным…", "В какие дни надел я на себя цепь герцогов". Конфликт отца и сына, таким образом, конфликт низкий, недостойный. Но еще раз подчеркнем: вмешательство Герцога в отношения между отцом и сыном окажется бесполезным и самонадеянным поступком, приводящим лишь к предельному ожесточению, а в конце концов и к смерти Барона. Любая внешняя власть здесь бессильна, как бессилен и общеизвестный идеал: то, что так легко осуждается извне, изменить невозможно.

Суверенность любых родовых интересов вообще утверждается Пушкиным (ср.: "Оставьте, это спор славян между собою"), обоюдная же неправота героев "Скупого рыцаря" может быть понята именно с христианских позиций: в Ветхом завете Хам наказан за то, что "открыл наготу" своего отца, когда тот был в самом презренном состоянии – пьян беспробудно (Быт., 9, 22). И очень часто сын, идущий против отца, уподоблен Хаму, независимо от мотивов поступка. Далее. Альбер мыслит о смерти отца и овладении его наследством. Но в христианстве мысль приравнена к совершенному поступку, и Альбер в душе своей совершает убийство и грабеж: "Всякий ненавидящий брата своего есть человекоубийца, " - сказано апостолом Иоанном (1 Ио., 3, 15). Так порочность Альбера окажется не меньшей, чем порочность Барона. Главная же оценка – в невозможности оправдать конфликт отца и сына, каковы бы ни были его истоки.

Мотив вины в образе отца наиболее полно и глубоко показан в "Станционном смотрителе". Напомним само решение темы. Самсон Вырин не наделен какими-то вопиющими пороками, как Барон в "Скупом рыцаре". Однако этот услужливый отец приносит в семью горе, не меньшее, чем отец Альбера. Простодушие Самсона лишь подчеркивает его сосредоточенность на своем малом счастье: избегать конфликтов с проезжими, наслаждаться домашним уютом, горячим пуншем, любоваться заботливой дочкой, не допуская мысли о внутреннем конфликте с нею и о своей ответственности перед нею, не замечая, что весь уклад в его доме насыщен фальшивой сладостью и развратом. Его готовность всегда смягчить гнев проезжающих за счет обаяния дочери приучает Дуню к лживости, готовности ублажать сильных мира сего ради получения малых, сиюминутных благ. Это обернется против отца, но финал повести говорит именно о взаимной ответственности отцов и детей.

Большое мастерство требовалось от поэта, а также и зрелость мироощущения, чтобы изобразить порок не в вопиющем облике, а в виде повседневного, скрытого эгоизма, под маской взаимной заботы, услужливости и обаяния. Едва ли можно усомниться в том, что решение темы в "Станционном смотрителе" не представляет авторского идеала отношений отцов и детей: образ дома Выриных раскрывает злобу дня, а не истину.

Типичное решение темы у Пушкина – "Отец им не занимается, но любит" (из "Русского Пелама") – представлено в "Барышне-крестьянке", "Дубровском", "Капитанской дочке". Видимо, это, как наиболее реальное, положение и окажется ближе всего к истине.

Повесть из цикла Белкина словно искупает тягостность "Станционного смотрителя": там скрытое противостояние приводит к трагедии, здесь же открытое непокорство отцам разрешается со всей веселостью. Отец: "Ты женишься, или я тебя прокляну", но счастливое разрешение конфликта полностью совпадает с волей отца, словно сама жизнь благословила послушание детей отцам, даже таким своеобразным, как Муромский и Берестов. Пить чашу судьбы, приготовленную отцом, окажется легко и приятно. Самое сокровенное желание сына удивительным образом совпадет с суровой волей отца. Пушкин явно мечтал о таком повороте судьбы, но комическое начало повести, ее веселость подчеркивают наивность такого ожидания.

"Дубровский" кажется зеркальным отражением сюжета "Барышни-крестьянки": дружба отцов и вражда детей, притворство девушки, счастливый брак теперь заменены на вражду отцов, любовь детей, притворство Дубровского, отцовское требование брака дочери со стариком, крушение любви Маши Троекуровой и Дубровского. Если в "Барышне-крестьянке" покорность детей воле отцов выглядит счастливым и естественным финалом, то в "Дубровском" Пушкин показывает преданность детей отцам наперекор своему счастью. Владимир Дубровский, как сказано, "почти не знал отца своего", а Маша совершенно противоположна генералу Троекурову. Тем не менее, отцы, как и в "Барышне…", не жалеют ничего для своих детей. Однако Троекуров привык властвовать над своей дочерью, в то время как отец Дубровский предоставил своему сыну полную свободу. По способности видеть в своих детях особенную личность или нет и различаются уклады у Троекурова и Дубровского. Становление личности – безусловный авторский идеал, и это уже серьезный поворот темы, чего не было в "Барышне-крестьянке".

В развитие этого идеала Дубровский станет мстителем за своего отца, причем тогда, когда тот явится в самом ничтожном облике – буквально лишенным воли и разума, разоренным и бессильным. Во Владимире нет ни малейшего упрека отцу, который уже не может ничего сделать для сына и не может ничего требовать от него. Иначе – у Троекуровых: отец в полном могуществе и всячески принуждает дочь покориться его воле, выйти замуж за старика-князя. И дочь готова бежать от отца, хотя потом и подчиняется, но – скорее самой судьбе, а не собственно отцовскому желанию, в котором, заметим, больше собственной спеси, чем заботы о дочери. Подавление личности, свободы подталкивает к разрыву с отцом.

Но сравним: уже нет мысли о смерти отца (в отличие от "Скупого рыцаря"), скорее Маша становится защитницей Троекурова от мести Владимира – от неизбежной смерти. Пушкин не противопоставляет преданность отцу свободе личности, скорее речь идет о взаимной ответственности отцов и детей, а другими словами – о гармонии в этих связях: и преданность, и свобода, даже более того – именно свобода усугубляет преданность. Всякое нарушение гармонии отношений в пользу своего Я – со стороны отцов или со стороны детей – явится источником трагедии. По смыслу этого романа скорее простительна некоторая отстраненность в отношении сына у Дубровского, чем непреклонное желание произвольно руководить дочерью у Троекурова. Заметим, произвол показан даже и в том, что Троекуров может по своему желанию признавать или не признавать своих детей: гарем в его имении постоянно приносит ему потомков, "множество босых ребятишек, как две капли воды похожих на Кирила Петровича, бегали под его окнами и считались дворовыми", и лишь сын от m-lle Мими был им признан. Свобода для Пушкина не есть произвол, но это истина и гармония в человеческих отношениях (ср.: "Я говорил пред хладною толпой Языком истины свободной", "Учуся в истине блаженство находить, Свободною душой закон боготворить"). Беззаконие – в обширном смысле этого слова – это разрушение гармонии, не сулящее ничего доброго и в отношениях отцов и детей. Но и здесь преданность – сильнее, поэтому Маша спасает от смерти и отца, и затем только обвенчанного с нею старика-князя. Пушкин словно сам учится у своих героев этой преданности и смирению.

Позднейшее прозаическое произведение Пушкина уже самим названием обращает нас к теме отцов и детей – "Капитанская дочка", а первое слово этой повести – слово отец…

Отец Петра Гринева больше проводил времени за чтением "Придворного календаря", чем за воспитанием сына. С этой стороны детство Петра мало чем отличается от детства Митрофанушки из "Недоросля". Батюшка едва ли не забыл возраст сына, очевидно, более задумываясь о своих бывших сослуживцах, чем о нем: "Вдруг он оборотился к матушке: "Авдотья Васильевна, а сколько лет Петруше?". Но обращение к сыну никогда не будет у него иметь оттенок злобы или произвола. Не стремясь к мелочной опеке, он в сущности доверяет сыну, который должен стать личностью, в понимании отца – настоящим солдатом: "Да будет солдат, а не шамотон". Важно и ответное доверие сына: Петр Гринев без сомнения принимает волю отца, не подозревая в ней ничего, себе враждебного, хотя ему и приходится расстаться со своими проказами и мечтами о легкой гвардейской службе.

Поэтому первое решение темы – непоколебимое единство отца и сына, без мелочных упреков: эта связь выше того, что "отец им не занимался". Пушкин дает во сне молодого Гринева мотив искушения, когда мать велит тому идти под благословение "мужика с черною бородою" (Пугачева): "Это не батюшка. И к какой мне стати просить благословения у мужика? – Все равно, Петруша, это твой посаженный отец". Неясно, чем объяснить это побуждение матери, но Гринев не примет подмены ни в символическом сне, ни наяву – не желая кланяться Пугачеву как государю, отцу: преданность подлинному отцу выше любого сиюминутного блага. Пугачев не станет посаженным отцом на свадьбе Гринева, не заменит отца как новый наставник жизни, сулящий больше, чем отец подлинный. Несмотря на соблазны и угрозы, Гринев останется верен дворянскому долгу и присяге, а тем самым – и своему отцу.

Другое искушение едва преодолевает Гринев. Любовь к Маше Мироновой противопоставлена сыновней верности: Петр решает вступить в брак без благословения отца (ср., с какой легкостью готов и здесь благословить его мнимый отец – Пугачев). Это переломный момент повести, и здесь решающая роль отведена Маше: она олицетворяет чистоту и законность в судьбе Гринева. Абсолютно покорная своим родителям, Маша отказыавется от брака с Гриневым без благословения – при всей видимой несправедливости отцовского ответа на письмо Петра ("Жестокие выражения, на которые батюшка не поскупился, глубоко оскорбили меня. Пренебрежение, с которым он упоминал о Марье Ивановне, казалось мне столь же непристойным, как и несправедливым"). Воля и самоотверженность говорят здесь не только о характере Маши, но – и в этом смысл эпизода – о характере отношений отца и сына: установленный законный порядок сильнее желаний и даже самой справедливости. Человек, следующий закону, приобретает больше, чем радость жизни, - силу и словно благодарность судьбы.

В этом значение образа капитанской дочки, и не здесь ли разгадка тому, чему удивлялась Марина Цветаева: Маша едва ли не тремя годами старше Петра Гринева, именно старше, а не умнее, развитее или обаятельнее (ср. с "барышней-крестьянкой"). Она олицетворяет мудрость и метафизику, казалось бы, столь сковывающих личность устарелых нравственных заповедей. Она никак не "пустое место", как выразилась поэтесса. Ложный отец Пугачев и подлинная дочь Маша Миронова – вот две точки притяжения для подвижного характера Гринева.

Не этой ли ложностью объясняется и столь загадочное для Цветаевой преображение Пугачева в "Капитанской дочке" по сравнению с "Историей Пугачевского бунта", где он выписан совершенным злодеем: в повести ему отведена роль лукавого соблазнителя , здесь он должен быть привлекателен, но и вести к гибели. Это обольщение, которому трудно не поддаться, иначе и его вознесение в герои восстания останется непонятным, не говоря уже о роли в человеческих судьбах. Ведь дьявол приходит именно под личиной блага: "Злые люди будут преуспевать во зле, вводя в заблуждения и заблуждаясь" (2 Тим., 3, 13); "Сам сатана приобретает вид Ангела света" (2 Кор., 11, 14). Пугачев, согласно евангельской притче, "волк в овечьей шкуре" (Мф., 7,15), в этом смысл овчинного тулупа, пожалованного Пугачевым "с своего плеча". Привлекательность Пугачева не должна обольстить героев повести и ее читателей, что разъясняется именно в христианском контексте.

Для верующего человека нет слов, мудрее слов Маши Мироновой: "Буди во всем воля Господня! Бог лучше нашего знает, что нам надобно". Оценим этот мотив изнутри творчества Пушкина. Год создания "Капитанской дочки" - 1836 – символическое завещание поэта, последний год его творчества. И понять образ Маши в повести 1836 года надо в единстве с такими стихами, как "Молитва", "Отцы пустынники…", "Мирская власть", "Как с древа сорвался предатель ученик". Здесь же – отклик знаменитого стиха "Веленью Божию, о муза, будь послушна": послушание – удел Маши, этой музы Петра Гринева (вспомним его песенку). По Пушкину, в послушании и верности человек обретает благо, иначе кажется необязательным ключевой эпизод "Капитанской дочки" - отъезд к родителям Гринева, несмотря на то, что "известное неблагорасположение отца моего ее пугало". Но Гринев теперь уверен в отце: тот "почтет за счастье и вменит себе в обязанность принять дочь заслуженного воина", он это знает наверняка, как сказано в Евангелии: "Отца не знает никто, кроме Сына, и кому Сын хочет открыть" (Мф., 11,27).

Уверенность в отце в конце концов станет залогом спасения Гринева, сюжет повести весь зависит от этого эпизода: Маша принята родителями Петра, спасена, а потом и сама спасает Гринева: спасает сына для отца. Наивность в описании дома Гриневых контрастна по сравнению с мудростью, заложенной в значении этого эпизода: "Моя любовь уже не казалась батюшке пустою блажью; а матушка только того и желала, чтоб ее Петруша женился на милой капитанской дочке". "Вскоре потом Петр Андреевич женился на Марье Ивановне. Потомство их благоденствует" - так, не боясь мелодраматического эффекта, заканчивает повесть об отцах и детях Пушкин, повесть, входящую в завещание поэта – творчество 1836 года.

Пушкин, друг парадоксов, не колеблясь, дает художественную картину, не опровергающую, а подтверждающую житейскую и христианскую истину: дети и отцы поистине едины, их связь лишена лжи и подозрений, хотя не лишена и противоречий. Отец ждет от сына не слепой покорности, а именно воплощения полноценной личности, и не троекуровская власть, а свобода является залогом прочной связи отцов и детей, залогом гармонии. И в чем нельзя не согласиться с М.И.Цветаевой, так это в реплике: "Пушкин. Пруст. Два памятника сыновности" (15, 356). Итак, Пушкин – памятник сыновности (добавим: что бы там ни говорили конфликтные эпизоды его биографии).

"Тогда я бросил дикие проклятья /На моего отца и мать, на всех людей" (7,1, 139); "Ах, я свет возненавидел /И безжалостных людей … Деве смех тоска милого,/ Для детей тиран отец" (7, 123); "Сын боготворит, что проклинал отец" (7, 192); "У отца ты ключи украдешь" (7, 51); "Богаты мы …/ Ошибками отцов и поздним их умом" (7, 32): эти строки – совсем иная стихия, это Лермонтов, с его "насмешкой горькою обманутого сына над промотавшимся отцом" (7, 33). Демоническая жажда бури, страсть к конфликтам, упоение в осуждении ближнего вносят, казалось, непреодолимый разлад в решение нашей темы. Внешне любой конфликт более привлекателен, но по сути укоризны и проклятия отцу простоваты настолько, что не нуждаются в особой оценке: отрицание всегда проще утверждения, хотя и это тоже своего рода философия.

Отметим вначале, что в отличие от Пушкина для Лермонтова нет такой непременной суверенности в отношениях отца и детей, скорее это общий ряд проклятий, обращенных на всех людей. Обращение к людям предельно негативно, а отец и мать просто не составляют исключения: "Зачем так рано, так ужасно/ Я должен был узнать людей" (7, 140), "Я выше и похвал, и славы, и людей" (7, 120), "И не умею жить среди людей" (7, 269), "Но только дальше, дальше от людей" (7, 251), "Не для людей я жил на свете" (7, 293), "Людей известно вероломство" (7, 265), "Он не был создан для людей" (7, 161), "Чтоб не вспомнил я людей и муки" (7, 190), "И людям руку жму охотно, хоть презираю их притом" (7, 281), "И люди с злобой ядовитой осудят жизнь мою" (7, 199), "Нередко люди и бранили, и мучили меня" (7, 180)… Мы специально дали два длинных ряда цитат из разных стихотворений Лермонтова, чтобы показать устойчивость мотива: враждебность к людям и враждебность к отцу составляют синонимические ряды.

Сыновность Пушкина начинается именно с представления о том, что отношения между отцами и детьми – отношения особые и не могут судиться по меркам внесемейных норм. У Лермонтова часто именно через семью приходит первое ощущение общего зла в людях. Характер героя поэмы "Сашка" (1839) до конца предопределен ненавистью к отцу: "Умел он помнить, кто его обидел,/ И потому отца возненавидел" (7, 2, 94). Здесь отец – слабое, но жестокое и нелепое существо, сам обманут в браке, блудлив и безразличен к внебрачным детям ("Детей вне брака прижитых /… Раскидывал по свету, где случится", 91). В восприятии Сашки отец не столько источник жизни, сколько источник порочности и унижений для сына.

Лермонтов пытается придать роковой оттенок сцене, где столь чисто любимая юношей крепостная девушка на его глазах соблазнена отцом. Вот развязка: отец с рождения сына – его соперник, причем заведомо более сильный, что и вызывает грядущую вражду. Отец – источник унижения и боли, душевной и телесной (постоянно сечет сына, даже в день похорон матери). Мотив поединка, отраженный в "Скупом рыцаре", у Лермонтова становится закономерным развитием отношений отца и сына, причем в заметно сниженном виде: если у Пушкина – рыцарская дуэль, то здесь – просто драка: "Он стал с отцом браниться /… Правдивой мести знаки /Он не щадил, хотя б дошло до драки" (109). Отец отсылает сына на учебу в Москву разве что из страха быть избитым подросшим потомком. Судя по всему, в этом разоблачении автор не видит ничего недостойного: мог бы пушкинский Герцог не остановить поединка отца с сыном, а лишь позлорадствовать? Повествователь "Сашки" выступил именно в такой роли, повествование здесь несет отпечаток авторской позиции.

Есть ли еще в русской литературе автор, столь часто обращающийся к мотиву убийства отца или детей? Это может быть случайное, неумышленное убийство дочери ("Кавказский пленник"), убийство дочери как наказание за свободу, за недозволенную любовь, убийство невероятно жестокое и сознательное, исполненное болезненной мести ("Боярин Орша"), убийство отца сыном, да еще и прелюбодеяние с мачехой ("Поединок"). Враждебность отцов и детей, по Лермонтову, это общечеловеческое чувство, отраженное в разные эпохи, в разных сословиях, у разных наций: эти отношения чреваты убийством и среди русских, и на Кавказе, и в Европе (драма "Испанцы"). Есть, правда, одно исключение, ведь свойственный Лермонтову романтический пафос всегда предполагает некую исключительность как противовес обыденности. Если в обыденности – низкая вражда, то исключительное должно отразить противоположные черты: не вражда, а единство, не низкий, а героический пафос.

Такова у Лермонтова еврейская семья, живущая самой прочной связью отцов и детей. Это те же "Испанцы", где обретение сына для Моисея – высший смысл жизни, ради которого он теряет все – состояние и даже саму свою жизнь. Дочь Моисея Ноэми – олицетворение верности отцу и судьбам еврейского рода. Здесь отец, если и жесток, то уж никак не слаб или ничтожен, как в "Сашке". Даже убийство дочери в "Балладе" ("Куда так проворно, жидовка младая") – это поступок высокой трагичности: отец убивает дочь следуя закону Моисея, наказывая за измену своей нации, тем самым только подтверждая незыблемость еврейской семьи. Отец здесь не тиран, не враг или соперник, а судья.

В какой-то степени это говорит о том, что идеал отношений отцов и детей, по Лермонтову, все же в единстве. Может быть, этот идеал выражен в еврейской истории именно для контраста между обыденной низкой истиной отношений и поучительным примером: еврей для Лермонтова несет отпечаток неправедных гонений, безвинных страданий, незаслуженных унижений – и, как ни странно, отождествлен в этом с лирическим героем: "Теперь не смейте презирать евреев" (7,3,222), "Гонимый всеми, презираем,/ Наш род скитается по свету…/ Но час придет, когда и мы восстанем!" (196), "Что сделал мой отец сим кровожадным христианам?", "Прошу тебя, подумай,/ Что я твоя сестра, что тот еврей – отец твой" (200). Эти реплики соотносимы с лермонтовским лирическим героем.

Горцы Кавказа тоже близки к этой роли, поэтому в "Ауле Бестунджи" будет звучать такой мотив: "Отец мой был великий воин…/ Я дочь его и честь его храню" (7,2,329). Но полного единства отцов и детей здесь уже не будет, и разрушительная роль окажется связанной с присутствием иноплеменника и иноверца – русского. Черкешенка из "Кавказского пленника" в тайной любви к русскому идет против отца и гибнет от его выстрела (но пока это еще случайное убийство); Зара из "Измаил-Бея" тоже настроена против отца; Леила в "Хаджи-Абреке" равнодушна к страданиям отца: "Отечества для сердца нет"(412).

Наконец, обратимся к "Герою нашего времени". Азамат будет причиной гибели своего отца, Бэла, узнав о его смерти, по словам Максима Максимыча, недолго тужит: "Так она два дня поплакала, а потом забыла". Среди горцев отец не враг детям, но дети легко соблазняются и пренебрегают отцами. Лишь изредка темперамент Бэлы ("разбойничья кровь", как говорит Максим Максимыч), заставит вспомнить ее , что она "княжеская дочь", но это только в противовес охлаждению к ней Печорина, который, заметим, и играет здесь роль инородца, разрушившего горскую семью.

В самом Печорине нет признаков сыновности, ему скорее свойственна роль разрушителя семейных связей. Его близость с Верой – по сути надругательство над материнством, мысль о ее сыне рождает слишком нечистое злорадство и презрение к мужу – отцу ее ребенка: в его представлении, "она будет верна ему как отцу и будет обманывать как мужа"; "Бедняжка! радуется, что у него нет дочерей". Печорину всегда важно внести враждебность в отношения отцов и детей. Ничего не сказано об отце княжны Мери, но появление в ее судьбе Печорина приводит к противостоянию с матерью, иногда столь мелочному, как в сценке с перекупленным Печориным ковром (мать здесь выставлена скрягой). Само отсутствие отца Мери, видимо, не случайно: это одновременно подчеркивает и ее беззащитность, и – капризную деспотичность (ср. с Софьей Фамусовой). Мать в конце концов впадает в полную зависимость от настроений дочери: сначала Мери уверяет, что она сумеет снять все препятствия со стороны родных для брака с Печориным, позже княгиня будет уже сама, теряя всякое достоинство, предлагать Мери в жены нашему герою. Не уверены, что все это психологически убедительно, но так выписано самим Печориным на страницах его дневника, где он волен моделировать события как ему угодно. В данном случае важна не достоверность, а направленность личности Печорина.

Что сказать о других героях? Все, кто выведен пером Печорина, словно не нуждаются в сыновности и не вообразимы в роли отцов: Вернер, Грушницкий, Вулич. Зато в образе Максима Максимыча можно найти тоску по отцовству. Капитан с горечью говорит, что и о своих родителях уже много лет не имеет никаких известий. И его отношение к Печорину и Бэле явно похоже на отцовское: "Я любил ее, как родную дочь". Образ Максима Максимыча возвращает нас к пушкинским героям, тоже "простым сердцем" (есть в нем что-то от отца Гринева, от капитана Миронова), с естественной тоской по гармонии дома и семьи. Но гармонии – так и не обретенной.

Пафосом Максима Максимыча проникнуты и некоторые лирические произведения Лермонтова. "Родина", например, и прежде всего – "Бородино".

И как же отнестись тогда к строкам, знакомым с раннего детства и во многом предопределяющим все дальнейшее восприятие Лермонтова, так что все, противоречащее этим светлым стихам, кажется простительными заблуждениями: "Полковник наш рожден был хватом,/ Слуга царю, отец солдатам", вообще к пафосу "Бородина"? Попробуйте прочесть эти строки, подразумевая под образом отца хотя бы героя "Сашки", каков тогда полковник – скрытый и ничтожный враг своим солдатам? Это невозможно. И здесь надо уточнить: конечно, в и без того противоречивом творчестве Лермонтова было и противоположное развитие темы отцов и детей. "Отец солдатам" сказано без всякой двусмысленности.

Стихи Лермонтова, написанные в 1831-32 годах под впечатлением смерти его отца, раскрывают тему в духе единства отца и сына: "О мой отец! Где ты? Где мне найти твой гордый дух, бродящий в небесах? В твой мир ведут столь разные пути…" (7,1, 221). Образ отца величественен, едва доступен - не для осуждения, а для понимания сыном, путь отца и сына – един. В других стихах поэт исполнен чувства вины перед отцом (заметим, и было отчего): "Ужасная судьба отца и сына /Жить розно и в разлуке умереть… Дай Бог, чтобы, как твой, спокоен был конец/ Того, кто был всех мук твоих причиной! – Но ты простишь мне" (7, 225). Тот же пафос – в стихотворении "Эпитафия", хотя здесь и возвращается оттенок укоризны: "Ты дал мне жизнь, но счастья не дал; /Ты сам на свете был гоним,/ Ты в людях только зло изведал…/ Но понимаем был одним" (7, 290) – сыном! Как это отличается от предыдущего развития темы. Запомним эти строки, будет важно вернуться к этому мотиву при анализе героев из других произведений.

И здесь мы видим пушкинскую суверенность отношений отца и сына, с лермонтовским только непременным выпадом против людей. Тем не менее после этих строк поэт словно имеет право войти в традиционно гармоническое решение темы, включая и строки из "Бородина". "Ребенка милого рожденье…/ Да будет он отца достоин,/ Как мать его, прекрасен и любим" (7,35), "Казачья колыбельная песня", где отец – защита и пример для сына… Кажется удивительным, что в те же годы поэт пишет "Сашку", но мы знаем, что гармонические решения вообще не в духе Лермонтова. Всякое обретение может быть отвергнуто мотивом "Не верь себе" (стихотворение 1839 года): не кажется ли поэт-праведник лишь "разрумяненным актером, махающим мечом картонным"? А в "Пророке" старцы (отцы) будут внушать детям презрение к истине.

Лермонтов, таким образом, не дал единого решения в теме отцов и детей. Преобладающий его пафос, специфически лермонтовский ракурс станет знаком самой ожесточенной для русской классики картины вражды отца и сына, перечнем всевозможных упреков и сыновних претензий. Мотив убийства венчает тему отцов и детей. Имя Лермонтова будет всегда ассоциироваться с позднейшими конфликтами. Но и перемена этого пафоса кажется по крайней мере поучительной как доказательство силы традиционных христианских ценностей.

В творчестве Гоголя центральным произведением для нашей темы явится, конечно, "Тарас Бульба". Связь с Лермонтовым здесь почти не ощутима, хотя сам конфликт отца и сына, доведенный до убийства, чрезвычайно близок автору "Сашки". Гоголевский пафос окажется совсем не родственен Лермонтову.

Не случайно работа над "Тарасом Бульбой" шла одновременно с созданием "Мертвых душ": и там, и здесь Гоголь показывает, сколь величественен христианский идеал, но и сколь далек от него несовершенный человек. Слишком просто представить повесть о запорожцах противовесом чичиковщине, нет, здесь речь тоже идет о заблуждениях, хотя и совершенно иного рода: если в "Мертвых душах" пошлость пошлого человека делает характеры мелкими, ничтожными, то и героика козачества не менее безблагодатна, что и приводит к сыноубийству.

Само присутствие христианского идеала в "Тарасе Бульбе" совершенно очевидно, но авторская позиция отнюдь не отождествима с главным героем, чей характер пронизан противоречиями при всей внешней цельности.

Да, упоительно счастье отца, видящего в сыне достойного козака, отец не соперник для сына и не враг, он даже от того именно и счастлив, что сын "ей-ей, будет добрый полковник, да еще такой, что и батька за пояс заткнет", доблесть и слава сыновей для Бульбы – его собственная слава и доблесть. Собственно ради этой доблести и затевает он, поначалу даже весьма коварно и вероломно, военный поход. Отличие от лермонтовского решения очевидно: там индивидуализм разрушает всякую взаимность отцов и детей. Идеал отца, по Гоголю, видится образцом доблести, в этом право и руководить детьми, и испытывать их характеры. Другое дело, будет ли Тарас идеальным отцом?

Полное доверие в отношениях отца и сына не омрачено знаменитой потасовкой при первой же встрече Тараса с сыновьями: побиться не всерьез значит уйти от настоящей вражды. Для Гоголя любовь отца и сына безусловна, но вместе с тем не столь суверенна, чтобы снять все духовные, нравственные критерии: Остап не на шутку задет насмешками отца и грозит его поколотить: "Да хоть и батька. За обиду не посмотрю и не уважу никого. – Добре, сынку! Вот так колоти всякого, как меня тузил". "И придет же в голову эдакое, чтобы дитя родное било отца!" - воскликнет мать, думая, что эта сцена – только нелепость. Но затем другой сын Тараса, Андрий, уже будет не в шутку биться против козаков, что символически приравнено к битве с отцом. Поэтому и в первой сцене заложено скрытое пророчество.

Вот слова Андрия: "Янкель! Скажи отцу, скажи брату, скажи козакам, скажи запорожцам, скажи всем, что отец – теперь не отец мне, брат – не брат, товарищ – не товарищ, и что я с ними буду биться со всеми". Такого восстания против отца не изображено даже у Лермонтова: там отец был враждебен сыну, но со стороны сына сыпались в основном проклятия; у Пушкина в крайнем случае – неповиновение, а чаще смирение с несправедливостью отца. Здесь же – мгновенное отвращение к отцу приводит к смертному поединку. Было бы наивным видеть здесь только безволие Андрия или его чрезмерное женолюбие. Думается, это серьезный протест против отца, и не начал ли он зарождаться еще в доме Тараса, когда тот так жестоко причиняет боль матери, уводя тут же сыновей в Сечь и, как видим, уводя от матери навсегда, к смерти. И именно к Андрию бросается мать, "примкнув к седлу его", а молодые козаки лишь "утирали слезы, боясь отца своего".

На наш взгляд, Гоголь не видит в своем герое полноты отцовства: это необычайно колоритная, волевая личность, не несущая столь богатой смыслом христианской любви. Да, он желает только блага детям, но само благо ему видится столь узко, что это не может удовлетворить сколько-нибудь более развитого духовно или более требовательного к жизни героя. И именно таким будет представлен Андрий. В козаках есть своя эстетика, есть своя привлекательность, но нет здесь всей глубины христианского мироощущения. В конце концов здесь нет никакой иной красоты, кроме красоты воинского подвига, а этого оказывается недостаточно, чтобы устоять даже перед красотой женщины. Где вообще в козаках Эрос, где видно присутствие женщины в козацком сознании? Как много просто закрыто для козацкого восприятия: труд, творчество, знания, чувство прекрасного… Где и сугубо христианские добродетели: смирение, способность прощать, жалость, презрение к материальному благу, где то, в чем главное стремление христианина, – уподобление Христу?

Поэтому козак Тарас – в высшей степени отец, но отец несовершенный, не благой, о чем будет рассуждать Гоголь уже на страницах "Мертвых душ". Это отец, сковывающий своего сына уподоблением себе: сын должен быть развитием того же характера, типа личности, что и отец: более доблестным, но – именно таким, как отец. Не в этом ли причина крушения Тараса Бульбы? Сравним: Христос – как сын – идет с новым заветом, развивающим закон отца, - Бульба не позволяет в сыне развиться ничему новому. В предательстве Андрия, которое ничуть не подлежит оправданию, а только пониманию, отражена неудовлетворенность грубой эстетикой Сечи, в более широком смысле – таким уродливым обликом, который приняло христианство у козаков. Заметим, какой восторг переживает Андрий, когда попадает в костел и слышит звуки органа: это происходит при его побеге из лагеря запорожцев и символически является знаком его расхождения с отцом: нет в козачестве той полноты жизни, которая раскрывается ему в извечных козачьих врагах. Христианство, столь многое отвергающее в мире ради буйного товарищества, – это ложное христианство. Христос – значительнее любого товарищества.

Повесть Гоголя отражает удивительно ярко пушкинский идеал единства отца и сына. Отличие в том, что эти отношения не суверенны: нравственный закон стоит выше, а для Тараса Бульбы это только товарищество, в котором христианство является своего рода паролем, но не сутью. Нарушивший этот нравственный закон нарушил все связи. Поэтому для Тараса Андрий – более не сын, он – сын чорта: "И ты не убил тут же на месте его, чортова сына?" - воскликнет он. Трагичность гоголевских героев – в их обоюдной неправоте, но нарушение сыновней верности столь тяжкое преступление, что Андрий будет совершенно надломлен, беспомощен при встрече с отцом на поле боя. Здесь вовсе не поединок отца с сыном (вполне былинный сюжет) и не жертвоприношение, для которого Андрий недостаточно чист (ср.: библейский сюжет об Аврааме и Исааке), это только казнь. Если говорить о библейских аналогиях, то в этом случае она возможна с фрагментом книги Пророка Захарии: "Отец его и мать его, родившие его, скажут ему: "Тебе не должно жить, потому что ты ложь говорил во имя Господа", и поразит его отец его" (Зах., 13, 3).

Тарас убивает сына не благодаря воинскому мастерству, но лишь одной своей волей, пред которой сын бессилен, как колос перед серпом или беспомощный барашек (таковы сравнения, данные Гоголем в этом эпизоде). Заметим, что еще при побеге Андрий, наткнувшись на спавшего отца, теряет совершенно самообладание: "Андрий стоял ни жив, ни мертв, не имея духа взглянуть в лицо отцу".

Итак, в повести Тарас как отец неубедителен для Андрия, но – силен. В христианском мире далеко не все измеряется силой, это еще не синоним праведности. Да, единство отца и сына, по Гоголю, идеально. Глубина трагедии в "Тарасе Бульбе" именно в несовершенстве и потому непривлекательности этого единства для Андрия. Сила отца должна быть убедительна во всем.

Такому решению темы в повести Гоголя есть несколько альтернатив. Самая близкая – отношения Тараса Бульбы и его другого сына – Остапа. Остап во всем согласен с отцом, это его повторение. Особенно важно и участие Остапа в сцене убийства Андрия. Остап, видя убитого брата, не осуждает отца, но чувствует жалость и предлагает "честно предать его земле", на что отец скажет: "Погребут его и без нас". Подобное ожесточение едва ли оправдано с авторской позиции, ведь, точно за свою жестокость, Бульба будет тут же наказан самой страшной для него мерой: он теряет Остапа. Сразу после убийства Андрия козаки разбиты, как говорится у Гоголя, "свежей силой" поляков: сила Тараса побеждена другой силой. Именно Остап, ничем не опороченный в глазах товарищества, будет словно искупляющей жертвой за отцовскую жестокость.

Гоголь не видит в Тарасе пресловутого торжества православия, наоборот, как и в "Мертвых душах", он рисует картину заблуждения под ликом православия, что и не может остановить козаков ни перед предательством, ни перед сыноубийством. "Не внимали ничему жестокие козаки и, поднимая копьями с улиц младенцев их, кидали к ним же в пламя": нужны ли какие-либо аргументы, чтобы посчитать козаческие подвиги проявлением православия и будет ли это в пользу православия?

Поэтому другой альтернативой в отношениях отцов и детей будет у Гоголя изображение семей неправославных. Красавица-полячка, которую полюбил Андрий, в первую очередь, страдая от голода, помнит об "отце и матери, для спасения которых двадцать раз готова бы была отдать жизнь свою". То же предполагает она и в Андрие: "Тебя зовут твои отец, товарищи, отчизна", на что будет ответ: "А что мне отец, товарищи и отчизна". И преклонение Андрия перед прекрасной полячкой подчеркивает ее нравственную красоту и превосходство.

Обычно, говоря о "Тарасе Бульбе", тщательно обходят изображение "бедных сынов Израиля", в то время как им отведена значительная роль в содержании повести. Здесь показано скрытое могущество и торжество: "Слушайте, жиды! Вы все на свете можете сделать," - обращается к ним Тарас, и ему помогут не спасти, правда, но лишь увидеть сына, провезя буквально замурованным в телеге с кирпичами: символическая картина. В русле нашей темы надо заметить немыслимую сплоченность в еврейской среде, прежде всего – в семьях. Это действительное товарищество, при всем внешнем ничтожестве и показательном уродстве ("Просто страшилище," - скажет Гоголь о мудрейшем Соломоне этого племени). Но нет своего Андрия в этой среде, где ничто не соблазнит пойти против отцов, хотя бы и были дети описаны в самом жалком виде: "Куча жиденков, запачканных, оборванных, с курчавыми волосами, кричала и валялась в грязи". И нет никакого лукавства в клятвах Янкеля, говорящего как о самом тяжком для себя наказании: "Пусть трава порастет на пороге дома моего отца, если я путаю! Пусть всякий наплюет на могилу отца, матери, свекора, и отца отца моего, и отца матери моей". Нельзя не заметить, что тот же Янкель едва ли не рад сообщить Тарасу об измене его сына и ловко оправдает его: "За что же убить? Он перешел по доброй воле. Чем человек виноват? Там ему лучше, туда и перешел", ничуть не обращая эти слова к своим соплеменникам.

Так Гоголь рисует не торжество, а лишь становление православия, со множеством искушений и со своей напряженной героикой.

Вернемся к тому, что основная редакция "Тараса Бульбы" создавалась Гоголем одновременно с "Мертвыми душами". К этой повести надо отнести стержневой мотив поэмы: "ложные пути, в то время как Богом человеку открыт прямой путь, подобный пути, ведущему к великолепной храмине… Всех других путей шире и роскошней он, озаренный солнцем и освещенный всю ночь огнями; но мимо его в глухой темноте текли люди". Было бы неполным представлять ложный путь только в духе проделок Чичикова. Это и героический, но кровавый и безблагодатный путь "Тараса Бульбы". По Гоголю, путь Христа почти непосилен, невозможно уподобиться Христу и в отношениях отцов и детей. Гибель рода за ложно истолкованное христианство – вот расплата за кажущуюся легкость и простоту в обращении сечевиков к Христу: "Что, во Христа веруешь? – Верую! – И в Троицу святую веруешь? – Верую. – И в церковь ходишь? – Хожу! – А ну, перекрестись! – Пришедший крестился. – Ну хорошо, ступай… Этим оканчивалась вся церемония". Церемония настоящей христианской жизни окажется не такой простой. Заметим, что безблагодатное начало отражено не только в козачестве, но и в образе самой церкви. Так, в главе 12 говорится о народном восстании ("поднялась вся нация, ибо переполнилось терпение народа") – это уже не разбой или воинская забава, как представлялось в начале повести (ср.: "Как бы поднять Сечь на отважное предприятие, где бы можно было разгуляться как следует"; или "И Бог и Святое Писание велит бить бусурманов" и др.). И именно в минуту праведного народного гнева "попы в светлых золотых ризах и впереди сам архиерей с крестом в руке, в пастырской митре" останавливают победоносное восстание козаков. Лишь Тарас Бульба, как более других перестрадавший в поисках истины, уже вынесший гибель своих сыновей, не соглашается с призывом церкви, видя в нем скрытый обман, если не предательство. Не случайно это примирение под эгидой церкви будет названо в повести "вероломным поступком", а сам Тарас говорит о корысти миротворцев: "Думаете, купили спокойствие и мир, думаете, пановать станете?.. Не удержите голов своих". Так и происходит.

Главный мотив позднего Гоголя – обман на пути к благой цели, на пути к Богу. Это состояние, повторим, может быть раскрыто как в омертвении душ, в измельчавшей судьбе обывателя, так и в эпоху, насыщенную пафосом героики. В русле нашей темы негероическое время связано и с мотивом бездетности: немыслимо отцовство Поприщиных, Ковалевых, Башмачкиных, Иванов Ивановичей и Иванов Никифоровичей. Подмена жизненных целей бездушными призраками (от символической шинели до обольщения бесовским искусством в "Портрете") оставляет человека словно в затянувшемся детстве, не ведет к душевной зрелости. В "Старосветских помещиках" Афанасий Иванович и Пульхерия Ивановна "никогда не имели детей" и сами уподоблены детям: "На кого оставить вас, кто и присмотрит за вами, когда я умру. Вы как дитя маленькое: нужно, чтобы любило вас то, которое будет ухаживать за вами… Смотри мне, Явдоха, чтобы берегла его, ка

Здесь опубликована для ознакомления часть дипломной работы "Тема «отцов и детей» в русской классике". Эта работа найдена в открытых источниках Интернет. А это значит, что если попытаться её защитить, то она 100% не пройдёт проверку российских ВУЗов на плагиат и её не примет ваш руководитель дипломной работы!
Если у вас нет возможности самостоятельно написать дипломную - закажите её написание опытному автору»


Просмотров: 613

Другие дипломные работы по специальности "Литература и русский язык":

Фольклоризм Островского в драме «Гроза»

Смотреть работу >>

Жизнь и творчество И. П.Павлова

Смотреть работу >>

Взляды Леонова в романе «Русский лес»

Смотреть работу >>

Использование символа как стилистического средства в поэзии символизма (на примере лирики Стефана Георге)

Смотреть работу >>

Авторская позиция как выражение субъективного начала в журналистском тексте

Смотреть работу >>