Дипломная работа на тему "Библейские мотивы в творчестве М. Ю.Лермонтова"

ГлавнаяЛитература и русский язык → Библейские мотивы в творчестве М. Ю.Лермонтова




Не нашли то, что вам нужно?
Посмотрите вашу тему в базе готовых дипломных и курсовых работ:

(Результаты откроются в новом окне)

Текст дипломной работы "Библейские мотивы в творчестве М. Ю.Лермонтова":


Дипломное сочинение студентки V курса Михайловой Ирины Петровны

Министерство образования Российской Федерации

Чувашский государственный педагогический институт им. И.Я. Яковлева

Филологический факультет, кафедра литературы

Чебоксары - 1996

Введение

М. Ю. Лермонтов - очень сложное явление в истории литературной жизни России. Поэт, проживший всего 26 лет и оставивший относительно небольшое литературное наследство, до сих пор остается неразгаданно й и до конца не понятой личностью. В литературной критике творчества Лермонтова, начиная с прижизненных публикаций и кончая сегодняшним днем, можно наблюдать острую борьбу мнений, подчас полностью противоположных, искусственные выпрямления, идейные затемнения и неизбежное проявление исторической ограниченности - черты, в которых отразился ход развития русской истории и русской культуры со всеми его противоречиями.

Гоголь, со слов Жуковского, определил существо лермонтовской поэзии словом "безочарование" [30, 1]. Люди различных эпох, различного душевного строя, умственных сил, религиозных устремлений сходились в общем "безочаровании" от Лермонтова. Гоголь в статье о русской лирике уделил Лермонтову места менее, чем Языкову. Ценитель и друг Жуковского, Пушкина, Гоголя Плетнев дал такую оценку Лермонтова: "Это был после Байрона и Пушкина фокусник, который гримасами своими умел толпе напомнить своих предшественников. Придет время, и о Лермонтове забудут" [30,2]. Такое мнение разделялось едва ли не большинством знавших Лермонтова людей. Иван Аксаков: "Поэзия Лермонтова - это тоска души, болеющей от своей собственной пустоты вследствие безверия и отсутствия идеалов" [30,2]. Достоевский выразился про своего Ставрогина: "в злобе выходил прогресс даже против Лермонтова"[30,2]. Вл. С.Соловьев только завершил историю всеобщего “безочарования” Лермонтовым, устрашась за религиозную судьбу того, в котором "демон кровожадности" к концу жизни уступил "большую часть своей силы своему брату, "демону нечистоты". Он определил религиозную судьбу Лермонтова, как гибель, а долг читателей увидел в том, чтобы обличением демонизма, обуявшего Лермонтова "демона гордости", "уменьшить хоть сколько-нибудь тяжесть, лежащую на этой великой душе” [30,2]. Из приведенных мнений следует, что вопрос о своеобразном религиозном мировоззрении Лермонтова возник, уже по мере выхода в свет его произведений.

В. Г.Белинский, поначалу также принадлежавший к этому лагерю, впоследствии переменил свое мнение о Лермонтове. Собственно с его работ и началось изучение творчества Лермонтова в литературоведческом плане.

Очень важны в раскрытии лермонтовского творчества статьи о нем Аполлона Григорьева, боровшегося с Лермонтовым, тяготевшего к нему и во многом глубоко его постигавшего. Также как и Шевырев он боролся с "гордыней духа", занесенной с Запада.

Детализированное изучение Лермонтова в духе старой академической науки началось главным образом в последние десятилетия ХIХ века и было продолжено в нашем столетии. Сторонники этого воззрения видели в Лермонтове крайнего индивидуалиста, выразителя "чисто отрицательного взгляда", скептического романтика, сомневающегося во всех человеческих ценностях и опирающегося на чужие - отечественные и западноевропейские - образцы, в которых такое миропонимание представлялось художественно закрепленным. Работы о жизни и творчестве Лермонтова представителей этой науки А. Н. Пынина, П. А. Висковатова, В. Д. Спасовича, Д. И. Абрамовича, Н. А. Котляревского и др. знаменуют новый этап в исследовании поэта. Среди различных тем и разработок рассматривается и вопрос о религиозности поэта и его байронизме, демонизме. Затрагивается также проблема религиозного воспитания Лермонтова в доме его бабушки Е. А. Арсеньевой. Трудами названных выше ученных (особенно трудами Висковатого) был накоплен и частично, по мере сил, обобщен большой материал фактов и наблюдений, без которого наше знание о Лермонтове и общее представление о нем были бы значительно беднее.

Заказать дипломную - rosdiplomnaya.com

Уникальный банк готовых успешно сданных дипломных работ предлагает вам приобрести любые работы по желаемой вами теме. Мастерское выполнение дипломных работ на заказ в Иркутске и в других городах России.

В 1892-1894 г. г. в Казанском университете А. А. Царевский читает лекции и произносит торжественные речи о Православии и о значении русской словесности в национальном русском образовании. Царевского интересует, почему в России наблюдается недостаточная читаемость произведений Лермонтова? Совместимы ли понятия религиозности и народности Лермонтова [92,13]?

В последние предреволюционные годы публикуют свои работы такие исследователи творчества Лермонтова как С. Н.Дурылин "Судьба Лермонтова", Л. П.Семенов "Лермонтов и Библия", М. Никитин "Идеи о боге и судьбе в творчестве М. Ю.Лермонтова”, С. В.Шувалов "Религия Лермонтова"[см. библ.].

Все эти работы можно назвать первыми основательными, специализированными исследованиями, в которых авторы решают один и тот же вопрос, обозначившийся еще при жизни поэта. Каково же действительное отношение Лермонтова к Богу, к Библии; верит ли он в судьбу; откуда берет свои истоки воинствующая богоборческая, демоническая лирика, и как в то же время появляются лучшие образы традиционной молитвы ко Всевышнему в его творчестве?

Л. Семенов отмечает в своей работе серьезное влияние Библии на творчество Лермонтова. Она помогает поэту "в минуту жизни трудную", к ней он обращается в поисках новых мотивов. С. Н.Дурылин считает, чтоЛермонтов в конце своего творческого пути устает от демонического начала в своей душе и приходит к написанию "чудных молитв", чистых, светлых, полных веры, надежды и любви.

Параллельно с такими воззрениями продолжает набирать обороты богоборческая, антирелигиозная направленность в исследованиях творчества Лермонтова. Начало свое она берет из высказываний Герцена и Добролюбова. Еще одним крайним выражением поляризации мысли в подходе к Лермонтову явился формализм. Формалисты стали рассматривать стихотворения лишь с их структурной и звуковой стороны (те же самые молитвы ими оценивались с точки зрения строфики, размера, совершенно не обращалось внимание на их идейно-эмоциональный план). Такой подход можно наблюдать и в советском литературоведении. К формалистским относится книга о Лермонтове Б. Эйхенбаума (1924 года).

Второе и третье десятилетия ХХ века (повлияла Октябрьская революция) характеризуются исключительно острым столкновением идеологий и методологий. Но приблизительно к концу 30-х годов острый антагонизм в толковании Лермонтова исчезает: точки зрения и подходы исследователей сближаются. Начинается синтетическое, многостороннее изучение поэта с учетом всех прежних достижений, но идейно однобокое. Лучшие лермонтоведы, такие как Л. Я. Гинзбург, Е. Н. Михайлова, И. Л.Андроников, В. А. Мануйлов предпочитают не затрагивать тему библейского влияния на поэта. А если и касаются ее, то лишь бегло, поверхностно, с точки зрения богоборческой направленности. Архипов в своей книге "М. Ю.Лермонтов. Поэзия познания и действия" пишет об атеистическом мировоззрении поэта. "При всех видимых или кажущихся противоречиях и отступлениях у Лермонтова была стройная атеистическая философия, нашедшая в лирике и поэмах богоборческую формулу выражения. В русской поэзии всегда велись ожесточенные схватки с Богом (Полежаева, Есенина, Маяковского). И едва ли будет ошибкой сказать, что поэзия богоборчества имела в виду не столько царя небесного, сколько земного"[7,65].

В 60-х же годах появляются исследования, названия которых говорят сами за себя: "Антирелигиозные и антиклерикальные идеи в русской литературе ХIХ века" Н. В.Карпова и М. Ю.Попова [40] и "М. Ю.Лермонтов - обличитель церкви и религиозных догматов" А. П.Рубановича [ 80].

В1981 году выходит в свет "Лермонтовская энциклопедия", где появляются отдельные статьи: "Религиозные мотивы", "Библейские мотивы", "Богоборческие мотивы" и "Демонизм", все они тесно соотнесены друг с другом [47].

В постперестроечное время вновь стали появляться статьи и заметки в журналах, комментирующие связь Лермонтова с Библией на примерах одного или группы стихотворений. Появились новые исследования: Котельникова "Христианские мотивы у русских поэтов"[43]; Т. Жирмунской "Русские поэты и Библия"[34]. Кроме этого стали публиковаться в литературных газетах статьи, изданные на западе нашими русскими эмигрантами (статья И. Лукаша о цикле стихотворений-молитв у Лермонтова).

Таким образом, не трудно заметить, что в литературоведении (лермонтоведении) вновь возникает пристальный интерес к этой проблеме, делаются попытки, пусть пока на материале отдельных произведений, исследовать вопрос, интересующий многих. Для критиков здесь открывается поле для дальнейшей деятельности. И данная работа- это лишь маленькая попытка на основе всего имеющегося на сегодняшний день материала обозначить и рассмотреть основные, наиболее важные, моменты противоречивого лермонтовского отношения к Библии.

Название работы - "Библейские мотивы в творчестве М. Ю. Лермонтова" - весьма распространенно и многозначно. Сам термин "мотив" несет на себе отпечаток условности и недостаточной определенности. В литературоведческих словарях нет единого, точного определения этого термина.

В Лермонтовской энциклопедии (1981г.) дается следующее определение: "Мотив - (от французского motif - мелодия, напев) - устойчивый смысловой элемент литературного текста, повторяющийся в пределах ряда фольклорных (где мотив означает минимальную единицу сюжетосложения) и литературно-художественных произведений".

Мотив может быть рассмотрен в контексте всего творчества одного или нескольких писателей, какого-либо литературного направления или литературы целой эпохи, а также отдельного произведения. В поэзии воплощается в ведущих темах, символах, сюжетных ситуациях, образах [47 ].

Распространившись на сферу исследований индивидуального творчества и став актуальным аспектом современного литературоведческого анализа, термин "мотив" все более утрачивает свое прежнее содержание, относившееся к формальной структуре произведения: из области "строгой" поэтики он переходит в область изучения мировоззрения и психологии писателя (или даже психологии творчества). Мотивами стали называть и характерные для поэта лирические темы или комплекс чувств и переживаний, а также константные свойства его лирического образа, независимо от того, находили ли они соответствующее выражение в какой-либо устойчивой формуле. В этом смысле термин "мотив" широко используются в исследованиях поэзии и в современном лермонтоведении. Именно в таком расширенном варианте и будет использоваться этот термин в данной работе.

Творчество Лермонтова представляет собой несомненное и органическое единство, естественно, что и мотивы его лирики взаимосвязаны, тесно переплетены друг с другом, часто “просвечивают” один через другой.

Формулировка "Библейские мотивы" включает в себя, на правах обобщающей, такие мотивы, как христианские, евангельские, т. к. эти названия берут свое начало из книг Нового Завета. Здесь же пойдет речь и о религиозных и богоборческих мотивах, которые в Лермонтовской энциклопедии выделены в отдельные статьи, но без которых анализ влияния Библии на Лермонтова будет неполным, потому что только в совокупности микроанализов раскрывается объемность и целостность миросозерцания поэта, его отношение к жизни и Богу.

Библейские мотивы относятся к философско-символическим мотивам. Библейские мотивы могут быть также своеобразным историко-культурным комментарием к лермонтовским текстам.

Библейские мотивы входят в поэзию разными путями, получают разную художественную разработку. Но они всегда дают творчеству духовно восходящее направление, ориентируют его на абсолютно ценное.

У наших поэтов это принимало и принимает несколько форм, зачастую сочетающихся в одном произведении.

Во-первых, форму лирического переживания, религиозных состояний и настроений в многообразии и их интимно-психических оттенков. Стихи рождаются или могут рождаться из молитвенных движений души. Точно так же покояние, вера в милосердие Божие, надежда на спасение, христианская любовь, мистическое созерцание, пророческое прозрение - всему этому поэзия умеет дать богатое смыслом и эмоциональными красками выражение.

Во-вторых, форму поэтического воплощения идей о Боге, о мироздании, о человеке как образе и подобии Божием.

В-третьих, форму художественного истолкования лиц и сюжетов из Библии.

В-четвертых, форму отображения живой религиозной жизни нации, ее религиозно-мистического опыта, нравственных и эстетических идеалов, воспринятых русским сознанием из библейских источников (из православия).

Конечно, черты мировосприятия, умственного склада, литературного вкуса налагают свою печать на разработку этих мотивов каждым поэтом. В ней может преобладать гармоническое, примиряющее звучание или, наоборот, драматически обостряться противостояние истины и лжи, праведности и греховности, веры и неверия. Один поэт благоговейно приемлет мир Божий, другой, как библейский Иов, обращает к Богу вопросы о причинах и целях творения, вопросы, нередко исполненные сомнений и скорби.

Именно таким противоречивым, религиозным и борющимся, пытающимся понять непознанное и был М. Ю.Лермонтов.

И кто знает, не скажет ли Бог судьям Лермонтова, как друзьям Иова:

"Горит гнев Мой за то, что вы говорили о Мне не так верно, как раб мой Иов"-раб Мой Лермонтов" (Мережковский).

Итак, целью данной дипломной работы является исследование библейских мотивов, их места и роли в творчестве Лермонтова.

Цель определяет задачи работы:

1. Выявить основные библейские темы, образы, сюжеты, идеи и определить их место в поэтической системе Лермонтова.

2. Проанализировать функции сюжетов, образов, цитат из Ветхого Завета и последней книги Нового Завета - Апокалипсиса в творчестве Лермонтова.

3. Рассмотреть влияние Библии не только на содержание произведений (образы, мотивы, сюжеты), но и на форму литературных творений Лермонтова. Произвести целостный анализ стихотворений-молитв поэта.

Поставленные задачи помогают последовательно выстроить текст дипломной работы, т. е. определить ее структуру.

В I-ой главе - "Лермонтов и Библия" - представлены общие сведения о влиянии Библии на Лермонтова; раскрывается противоречивое отношение поэта к Богу; дается сопоставительный анализ отдельных стихотворений или цитат из них и библейских текстов:

- ветхозаветных книг, к которым, как замечено исследователями, больше тяготел Лермонтов (I.1);

- книги Нового Завета - Апокалипсиса (I.2).

Во II-ой главе - "Молитвенная лирика Лермонтова" - раскрывается своеобразие молитвенного жанра в творчестве поэта и анализируются его стихотворения-молитвы.

В заключении сделаны выводы по теме.

Глава I. Лермонтов и Библия

1. М. Ю.Лермонтов и мир Ветхого Завета

Жизненно-поэтическое мышление Лермонтова, с детства соприкасавшегося с религиозно-молитвенным обиходом в доме своей бабушки Е. А. Арсеньевой, было приобщено к кругу образов "Писания" (Библии) даже в большей мере, чем умозрение многих других крупных фигур романтизма. Так, Лермонтову чужд внебиблейский пантеизм йенских романтиков или П. Б.Шелли, увлечение магической стихией у первых и интерес к античному мифу у второго (например, образ Прометея).

Вся внутренняя жизнь Лермонтова протекает как бы в присутствии и перед взором личного бога Библии, которого поэт именует, в соответствии с книгой Бытия:

"создателем мира" [1,I,118],

"творцом природы" [1,III,491],

в одной из ранних редакций “Демона” вспоминается:

Святой великий час,

Когда от мрака отделился свет [1,III,511], -

такие же строки можно найти в Бытие 1.3-4: "И отделил Бог свет от тьмы". В светлые минуты своей жизни поэт слагает дивные гимны Создателю прекрасной, величественной вселенной. В стихотворении "Кладбище" [1,I,118]:

Над головой

Жужжа, со днем прощается игрой

Толпящиеся мошки, как народ

Существ с душой, уставших от работ!..

Стократ велик, кто создал мир! велик!..

Сих мелких тварей надмогильный крик

Творца не больше ль славит иногда,

Чем в пепел обращенные стада?

Чем человек, сей царь над общим злом,

С коварным сердцем, с ложным языком?..

Разве это не то же, что некогда сказал Давид: "Всё дышущее да хвалит Господа"? (Псалом СL,6).

Мцыри чудилось, будто какие-то голоса шептались по кустам

О тайнах неба и земли;

И все природы голоса

Сливались тут; не раздался

В торжественный хваленья час

Лишь человека гордый глас [1,III,439].

Вся природа славословит Бога:

"Да восхваляет Его небеса и земля,

моря и все, движущееся в них" (Псалом LХIХ,35).

В ясный день, когда всюду царит тишина, поэт созерцает в небесах Бога:

Когда волнуется желтеющая нива,

И свежий лес шумит при звуке ветерка,

И прячется в саду малиновая слива

Под тенью сладостной зеленого листка;

Когда росой обрызганный душистой,

Румяным вечером иль утра в час златой,

Из-под куста мне ландыш серебристый

Приветливо кивает головой;

Когда студеный ключ играет по оврагу

И, погружая мысль в какой-то смутный сон,

Лепечет мне таинственную сагу

Про мирный край, откуда мчится он,-

Тогда смиряется души моей тревога,

Тогда расходятся морщины на челе,-

И счастье я могу постигнуть на земле,

И в небесах я вижу бога... [1,II,24]

Это напоминает пророка Илью, которому Бог явился не при вихре, не при землетрясении или в огне, а в таинственной тишине. Лермонтов говорит о ветерке, Библия - "о веянии тихого ветра"(I кн. Царств, ХIХ, 11-13).

Но могучий как Яаков (и хром, как он), поэт не раз дерзал вступать в богоборчество. Его религиозно-богоборческие переживания отличаются большой непосредственностью и внутренней независимостью. И это естественно для романтика-бунтаря, склонного презирать "суеверное" послушание толпы и разговаривать с "высшей силой" на равных, отстаивая свою личную исключительность и достоинство.

На Бога при случае возлагает Лермонтов ответственность за несовершенства миропорядка и надломы в собственной жизни.

Бог представляется ему по-библейски "всесильным"- это тот, кто может, но не хочет ответить благославляющим "да" на бурные притязания поэта, хотя в иных случаях это всемогущество промыслителя для Лермонтова как бы ограничено соприсутствием демонического мирового начала.

Короче всего "кредо" Лермонтова выражено в юношеской драме "Испанцы" [1,IV,21]: “...верь, что есть на небе бог - и только! Я сам не верю больше этого!” И действительно поэт постоянно сомневается в прочих существенных принципах библейской веры. Так, в той же драме "Испанцы" можно увидеть сомнение автора в благости провидения:

"Бог знал заране всё: зачем же он не удержал судьбы?..

Он не хотел!" [1,IV,97].

В словах Демона: "Ждет правый суд: простить он может, хоть осудит" [1,III,474], - чувствуется сомнение в милосердии божием. Но в своем отношении к божьему суду Лермонтов в разных своих произведениях противоречит сам себе. В стихотворении "Смерть поэта" [1,II,17] он твердо уверен в честности и справедливости божьего суда:

Но есть и божий суд, наперсники разврата!

Есть грозный суд: он ждет;

Он не доступен звону злата,

И мысли и дела он знает наперед.

Противоречит поэт и в вере в загробную жизнь. Так, строки из стихотворения "Не смейся над моей пророческой тоскою" [1,II,30]:

Но я без страха жду довременный конец.

Давно пора мне мир увидеть новый, -

дают право полагать, что Лермонтов уверен в загробном существовании. А вот другие произведения говорят об обратном. Лермонтов сомневается в загробной жизни и в стихотворении "Слова разлуки повторяя":

Слова разлуки повторяя,

Полна надежд душа твоя;

Ты говоришь: есть жизнь другая,

И смело веришь ей... но я?..

Оставь страдальца!- будь покойна:

Где б ни был этот мир святой,

Двух жизней сердцем ты достойна!

А мне довольно и одной.

Тому ль пускаться в бесконечность,

Кого измучил краткий путь?

Меня раздавит эта вечность,

И страшно мне не отдохнуть!

Я схоронил навек былое,

И нет о будущем забот,

Земля взяла своё земное,

Она назад не отдает!.. [1,I,371]

и в финале драмы "Menschen und Leidenschafen" ("Люди и страсти"):

Юрий:Мы никогда, никогда не увидимся.

Любовь:Если не здесь, то на том свете...

Юрий:Друг мой! нет другого света... есть хаос...он поглощает

племена... и мы в нём исчезнем... мы никогда не увидимся...

разные дороги... нет рая - нет ада... люди брошенные бесприютные созданья [1,IV,181].

Говоря обо всем этом, Лермонтов прибегает то к яростным сарказмам, то впадает в тон усталой иронии. И все же, какова бы ни была дерзость его сомневающейся и отрицающей мысли, ценностный мир поэта в значительной степени организован вокруг остро прочувствованной библейской символики с её антитезами райского сада и адской бездны, блаженства и проклятия, невинности и грехопадения.

Тексты Лермонтова обнаруживают следы внимательного чтения библейских книг обоих заветов. Ветхий Завет - это так называемая Иудейская Библия, написанная на древнееврейском языке и включающая описание зарождения и развития жизни на земле до рождения Иисуса Христа. Новый завет - это собственно христианская часть Библии.

Среди черновых заметок, сделанных на заре поэтической деятельности, лермонтоведы нашли такую: "Демон". Сюжет. Во время пленения евреев в Вавилоне ( из Библии). Еврейка. Отец слепой. Он в первый раз видит её спящую. Потом она поет отцу про старину и про близость ангела - как прежде. Еврей возвращается на родину. Её могила остается на чужбине" [1,V,348].

Лермонтов нередко употребляет библейские собственные имена:

Аарон:"служитель Аарона" [1,III,55]

"премудрый пастырь Аарон" [1,II,20]

Авраам:"Нет, Аврааму было легче самому

на Исаака нож поднять, чем мне [1,IV,118].

Адам:"внук Евы иль Адама" [1,III,365]

"она не одному Адамову внуку вскружила голову" [1,IV,185]

Ева:"Евы дочь" [1,III,395]

Израиль:"плачь, плачь Израиля народ" [1,I,145]

О, Израиль,

Израиль!.. ты скитаться должен в мире,

тебя преследуют стихи даже [1,IV,68]

Иуда:Отовсюду

Гоняли наглого Иуду [1,III,57]

Пришло Иуде наказанье [1,III,57]

Иуда! мыслит мой улан [1,V,189]

"За тридцать серебрянников продал

Иуда Христа..." [1,IV,151]

"Поцелуй Иуды" [1,V,51]

Каин:"один, всегда один, отверженный, как Каин, Бог знает, за чьё

преступленье" [1,V,104]

Моисей:Отец мой сказал, что закон Моисея

Любить запрещает тебя [1,I,385]

"закон Моисея не существовал прежде земли"[1,III,145]

Павел:"послание апостола Павла" [1,V,49]

Соломон:Когда бы Тирзу видел Соломон,

То верно б свой престол украсил ею,

У ног ея и царство, и закон,

И славу позабыл бы... [1,III,376]

"Я говорил о царе Соломоне, который воспевал умеренность

и советовал поститься, а сам был не из последних скоромников [1,III,150].

Это конечно же не полный список, а только лишь некоторые яркие примеры из него. В произведениях поэта можно найти ещё много библейских имен: Исаак, Саул и другие.

Характерно также употребление географических названий.

Иерусалим (Ерусалим, Солим):

"ветвь Ерусалима" [1,II,18]

"Клянусь Ерусалимом" [1,IV,24]

Солима бедные сыны. [1,II,18]

"Пророк рождён в Ерусалиме" [1,IV,75]

Плачь, Израиль! о, плачь! - твой Солим опустел!.. [1,IV64]

Иордан:У вод ли чистых Иордана [1,II,18]

Ливан: На гордых высотах Ливана [1,III,150]

Ещё у ног Ливана тишина.

Ночной ли ветер в горах Ливана

Тебя сердито колыхал? [1,II,18]

Мертвое море: "воспоминанья? да, но какие? горькие, обманчивые,

подобно плодам, растущим на берегах Мертвого моря, которые

блистая румяной корою, таят под нею пепел, сухой, горячий

пепел!" [1,V,321]

Палестина: "Ветка Палестины" [1,II,18]

"на холмах Палестины" [1,III,193]

Сион:Не раз в Сион они ходили [1,I,79].

Библия внушила поэту то гуманное отношение к евреям, которому он был верен всю жизнь и которое нашло отражение в его произведениях: "Плачь, плачь, Израиля народ!", трагедия "Испанцы" , "Ветка Палестины".

В "Вадиме" поэт говорит о душах, которые “подобно выкрашенным гробам притчи”. Наружность их - блеск очаровательный, внутри - смерть и прах". Это из Евангелия. Матфей, 23.27. В "Княгине Лиговской" и в "Герое нашего времени" точно таким же образом брошены иронические блики на описания светского быта: души, старых кокеток "подобны выкрашенным гробам притчи" [1,V,109].

В "Герое нашего времени": "В тот день немые возопиют, и слепые прозрят" [1,V,231]. Быть может, это из Исайи, где есть такие слова: "Тогда откроются глаза слепых, и уши глухих услышат; Тогда хромой будет прыгать, как олень, и язык немого будет петь"(Исайя, 35.6).

Но у Лермонтова сравнительно немногочисленны цитаты или аллюзии, которыми автор пользуется просто как поговорками. В большинстве же случаев Лермонтов глубоко проникает в дух названных источников и напряженно переосмысливает те или иные эпизоды.

Интерес поэта к миру Ветхого Завета роднит его с Байроном (Л. Гроссман). Существует и другая точка зрения. В. Т. Олейник считает, что "по всей вероятности, Лермонтов прочитал английскую дилогию Мильтона о рае не позднее 1828 г. И так называемый "библейский пласт" в поэзии Лермонтова, начиная с 1829г., представляет собой не столько художественную обработку общехристианских мотивов и образов, отражающую знакомство юного поэта с текстом священного Писания и с литературной традицией русского православия, сколько интерпретацию тем и художественных деталей, восходящих к "библейским поэмам" Мильтона"[74,299]. Такое мнение весьма спорно, но оно существует, и его надо принимать во внимание. Несерьезно, конечно, полагать, что "Потерянный и возвращенный рай" произвел на Лермонтова такое впечатление, что тот потом всю творческую жизнь только и делал, что занимался переложением и интерпретацией художественных тем и образов из этой поэмы. "Библейский вопрос" Лермонтова куда шире и сложнее. За ним стоит жизненно-поэтическое мышление поэта, его мировоззрение, духовное развитие и всепоглащающая борьба двух начал: Добра и Зла.

Грандиозная мистерия книги Бытия, сказания о "праотцах", царях и пророках как некие основополагающие образцы жизненного драматизма, сосредоточенность на народной судьбе и народной истории, тон прямодушной ответственной серьезности ("стиль библейский и наивный", по лермонтовскому определению из письма к К. Ф.Опочину, 1840г.) - все это импонировало европейским романтикам и младшим "архаистам" ( в том числе А. С. Грибоедову, В. К. Кюхельбекеру и др.), высоко ценившим "псалмопевческую" традицию М. В. Ломоносова и Г. Р. Державина.

Обращение Лермонтова к эпизодам библейских сказаний типологически находится внутри этой тенденции. Но можно выделить темы из Ветхого Завета, вызывавшие у него не столько литературный и культурно-эстетический, сколько лично-психологический отклик.

Первая тема - тема чудесной сверхчеловеческой мощи. Продолжая традиции своих знаменитых предшественников, в особенности Пушкина А. С., Лермонтов сопоставляет поэта по этой линии часто с пророком, и даже с самим творцом.

Строка из стихотворения "Поэт", 1838г.: "Твой стих, как божий дух, носился над толпою" [1,П,42] вызывает в памяти картину сотворения мира:

"Земля же была безвидна и пуста,

и тьма над бездною; и Дух Божий

носился над водою" ( Бытие, 1.2).

Другими словами, призвание поэта - влиять на народную толпу так, как повеления бога благоустраивают первозданный хаос.

Почти такая же власть может исходить и от демонической и потому в чем-то богоподобной личности. Так, Вадим, глава народного бунта, из одноименного романа Лермонтова, наделен сверхчеловеческим могуществом вождя. Толпа расступается перед ним, "как некогда море, тронутое жезлом Моисея" (сравн. Исход 14:5-21: "Вскоре, когда израильтяне вышли на берег Чермного (Красного) моря и им некуда было бежать, египтяне стали настигать их... Бог повелел Моисею протянуть руку с жезлом к морю. Когда Моисей протянул свою руку, то Господь погнал морские воды сильным восточным ветром, так что в течение ночи часть моря перед израильтянами сделалась сушей, воды как бы расступились перед ними. И пошли все потомки Израилевы среди моря по суше, а вода же была им стеною по правую и левую сторону.").

Тому же чудотворному Моисееву жезлу, высекающему воду из скалы, уподоблено поэтическое вдохновение, способное преобразить даже "отвратительный предмет" [1,II,20]; этим величественным библейским сравнением Лермонтов неожиданно завершает шутливое и не вполне пристойное послание "Расписку просишь ты, гусар" [правда здесь, по мнению лермонтоведов, поэт неточен или сознательно контаминирует две библейские легенды: "Ударил в скалу жезлом своим" Моисей, "и потекло много воды" (Числа 20:8-11); "жезл Ааронов... расцвел, пустил почки, дал цвет и принес миндалины" (Числа 17.8)].

Соединение достаточно легкомысленного содержания с библейской образностью придает стихотворению дополнительный оттенок поэтического озорства, свойственного юнкерским стихам.

Несмотря на простоту и сдержанность стихотворения "Пророк" (1841г.) - одной из вершин лермонтовской лирики, стилистически как бы изъятого из круга библейских ассоциаций по мнению многих, в этом стихотворении тоже ярко выражено влияние Библии. Каждая фраза стихотворения опирается прямо или косвенно на библейское сказание и одновременно имеет острый злободневный смысл, поэтически точна, конкретна и вместе с тем символически многозначна.

По мнению О. В. Миллер [47,449] возникновение стихотворения, по-видимому, связано со спорами, которые Лермонтов вел с В. Ф. Одоевским по вопросам философии и поэзии. На первом листе записной книжки, подаренной им поэту перед отъездом на Кавказ, Одоевский написал несколько евангельских изречений. Одно из них (из апостола Павла) касалось темы пророка и соответствовало религиозно-просветительским взглядам Одоевского: "Держитеся любове, ревнуйте же к дарам духовным да пророчествуйте. Любовь николи отпадает". Можно предполагать, что эта цитата была непосредственным импульсом к созданию острополемического по отношению к ней стихотворения.

В "Пророке" присутствует сближение с одной из самых могучих ветхозаветных фигур, издавна пленявших русское народное воображение. При чтении строк:

И вот в пустыне я живу,

Как птицы, даром божьей пищи;

Завет предвечного храня,

Мне тварь покорна там земная;

И звезды слушают меня,

Лучами радостно играя... [1,II,145] -

вспоминаются не только евангельские "птицы небесные", но и вороны, по повелению свыше кормившие в пустыне пророка Илью (3 кн. Царств 17:1-6). Т. Жирмунская в своей статье "Библия и русская поэзия" [34], сравнивая пушкинского и лермонтовского "Пророков", пишет, что от победоносного глашатая Бога, носителя высшей истины, не осталось и следа. Лишь мирная, не знающая людских пороков природа внемлет лермонтовскому пророку. А венец тварного мира, человек, знать не хочет никакого пророка. "Шумный град" встречает его насмешками "самолюбивой" пошлости, неспособной понять высокого, аскетического инакомыслия.

Так же не поняли люди Илью, не поверили в его пророческий дар, в его связь со Всевышним. Библейский мотив помогает здесь понять и идейную направленность стихотворения.

Вторая тема - это тема "метафизической" тревоги и необъяснимых душевных терзаний. Не стоит большого труда заметить, что Лермонтов чаще говорил в своих произведениях о муках, об огорчениях, доставляемых жизнью, нежели об ее радостях. Жизнь не очень-то жаловала поэта, судьбу его нельзя назвать счастливой. Ведь прожил Лермонтов всего лишь двадцать шесть лет. Это такой малый срок, чтобы определиться, в мучениях и размышлениях искать свой смысл жизни.

Поэт не раз говорил о жизни, как о чаше страданий:

Мы пьем из чаши бытия

С закрытыми очами,

Златые омочив края

Своими же слезами,

Когда же перед смертью с глаз

Завязка упадет,

И все, что обольщало нас,

С завязкой исчезает;

Тогда мы видим, что пуста

Была златая чаша,

Что в ней напиток был - мечта,

И что она - не наша! [1,I,203].

"Я еще не осушил чаши страданий и теперь чувствую, что мне еще долго жить". Тема "чаши горя" также берет свое начало из Библии. В разных ее местах можно встретить такие изречения:

"Ибо так сказал мне Господь, Бог Израилев: возьми из руки моей

чашу сию с вином ярости и нотой из нее все народы, к которым я

посылаю тебя" (Иеремия 26:15).

"Если возможно, да минует меня чаша сия" (Евангелие от Марка, 14:36).

Это уже из новозаветных книг Библии.

"Чаша в руке Господа, вино кипит в ней, полное смешения, и он на-

ливает из нее. Даже дрожжи ее будут выжимать и пить все нечестивые

земли" (Псалом 74.9.).

Библейским источником служит для Лермонтова и эпизод из I-ой книги Царств (16), где повествуется о "злом духе от Господа", насланном за грехи на Саула, и о юном Давиде, разгонявшем игрой на арфе мрачную меланхолию царя.

Душа моя мрачна. Скорей, певец, скорей!

Вот арфа золотая:

Пускай персты твои, промчавшися по ней,

Пробудят в струнах звуки рая.

И если не навек надежды рок унес,

Они в груди моей проснутся,

И если есть в очах застывших капля слез -

Они растают и прольются.

Пусть будет песнь твоя дика. Как мой венец,

Мне тягостны веселья звуки!

Я говорю тебе: я слез хочу, певец,

Иль разорвется грудь от муки.

Страданьями была упитана она,

Томилась долго и безмолвно;

И грозный час настал - теперь она полна,

Как кубок смерти, яда полный [1,II,5].

Лермонтов приближает переложение "Еврейской мелодии" Дж. Байрона к библейскому повествованию: у английского поэта нет упоминания о царственном сане лирического героя, у Лермонтова - "Как мой венец, мне тягостны веселья звуки".

Д. Гинцбургом указывалось также на отражение в этом стихотворении некоторых мотивов экклезиаста [47,156]. Лермонтов усилил эмоциональное звучание "Еврейской мелодии". В. Г.Белинский отметил внутреннюю близость перевода Лермонтова к основному содержанию его творчества: "Это боль сердца, тяжкие вздохи груди; это надгробные надписи на памятниках погибших радостей..." [47,156].

К этому же эпизоду (обращение царя Саула к Давиду) Лермонтов возвращается в поэме "Сашка" (1835-1836):

И жадный червь ее [душу] грызет, грызет, -

Я думаю тот самый, что когда-то

Терзал Саула; но порой и тот

Имел отраду: арфы звук крылатый,

Как ангела таинственный полет,

В нем воскрешал и слезы и надежды;

И опускались пламенные вежды,

С гармонией сливалася мечта,

И злобный дух бежал, как от креста.

Но этих звуков нет уж в поднебесной, -

Они исчезли с арфою чудесной... [1,III,380].

Поэт окружает этот эпизод сетью многозначительных метафор. На одном полюсе у него - "жадный червь", терзающий душу поэта, как некогда он терзал душу Саула (для сравнения можно привести печаль Демона, что "ластится как змей"; ср. также грешников в геенне, "где червь их не умирает и огонь не угасает", Марк 9.44,46).

На другом полюсе - арфа Давида, ангелическое начало музыкальной гармонии, дающее исход слезам и надеждам и изгоняющее злобного духа, подобно крестному знамению. Видимо, "приставленного" к Саулу "злобного духа" Лермонтов мысленно сопоставлял сначала со своим "личным" Демоном (в юношеском стихотворении "Мой Демон", 1830-31г. г. есть такие строки:

И гордый демон не отстанет,

Пока живу я, от меня...),

а затем, по мере героизации этого демона, - уже с его собственными необъяснимыми муками, источником которых теперь оказывается жестокая воля Всевышнего.

Третья тема - это тема скоротечности и незаметности скупо отмеренной человеку жизни перед лицом вечного бытия.

Люди обыкновенно старятся до срока, хотя жизнь и без того кратковременна. Поэт говорит:

Взгляните на мое чело,

Всмотритесь в очи, в бледный цвет:

Лицо мое вам не могло

Сказать, что мне 15 лет.

И скоро старость приведет

Меня к могиле [1,I,104].

И жизнь им в тягость с юных лет [1,III,162].

Стихотворение "1831-го июня 11 дня" - центральная поэтическая медитация раннего периода творчества Лермонтова. Он перелагает здесь слова псалма:

Есть всему конец;

Немного долголетней человек

Цветка; в сравненье с вечностью их век

Равно ничтожен... [1,I,173].

В Псалтыре 102.15-16 написано: "Дни человека - как трава; как цвет полевой, так он цветет. Пройдет над ним ветер, и нет его, и место его уже не узнает его."

Люди как растения, цветут недолго, быстро увядают [1,I,74].

Говоря о недолговечности красоты женщины, Лермонтов чаще всего прибегает к сравнению с цветком.

Вадим Ольге: "Узнав мою тайну, ты отдашь судьбу свою в руки опасного человека: он не сумеет лелеять цветок этот, он изомнет его" [1,V,7].

В "Герое нашего времени", в главе "Княжна Мэри", Печорин произносит следующее: "А ведь есть необъятное наслаждение в обладании молодой, едва распустившейся души! Она, как цветок, которого лучший аромат испаряется навстречу первому лучу солнца; его надо сорвать в эту минуту и, подышав им досыта, бросить на дороге: авось кто-нибудь поднимет!" [1,V,270]. Ничтожная философия. Хочется надеяться, что это не есть мысли самого Лермонтова, хотя у нас и принято отождествлять воинствующего Печорина с автором произведения, его мыслями и чувствами.

Демон говорит, что на земле нет "долговечной красоты".

На страницах Библии можно найти аналогичное: "Всякая плоть - трава, и вся красота ее - как цвет полевой. Засыхает трава, увядает цвет, когда дунет на него дуновение Господа: так и народ - трава" (Исайя 40:6,7).

"По утру они как трава, которая зеленеет: По утру она цветет и зеленеет, а вечером подсекается и иссыхает" (Псалом 89:6).

Все эти изречения говорят о бренности жизни, о том, что все в ней преходяще и уходяще, вечным является лишь слово Господне. Сравнение женщины с цветком стало традиционным в поэтическом слове начиная с древних времен и до наших дней. Это еще раз подтверждает тот факт, что Библия -"книга книг" на все времена.

Поговорив о женской недолговечной красоте, нельзя не остановиться и на такой теме как любовь. Что говорят о любви герои Лермонтова, и есть ли здесь параллель с библейскими текстами?

Любовь также недолга, непостоянна.

Любить... но кого же? На время - не стоит труда,

А вечно любить невозможно [1,II,60].

Устами Арбенина поэт говорит:

Я все видел,

Все перечувствовал, все понял, все узнал;

Любил я часто, чаще ненавидел

И более всего страдал [1,IV,430].

Эти слова сходны со словами Соломона, которые он произнес на закате своей жизни: Чего бы глаза мои ни пожелали, я не отказывал им, не возбранял сердцу моему никакого веселья, потому что сердце мое радовалось во всех трудах моих, и это было моею долею от всех трудов моих... И возненавидел я жизнь, потому что противны мне стали дела, которые делаются под солнцем; ибо все - суета и томление духа!" (Экклезиаст II,10,17).

Может быть знания наполнят жизнь? Печорин в главе "Бэлла" говорил: "Я стал читать, учиться - науки также надоели" [1,V,213]. Все это "затеи ветряные, ибо при многой мудрости много раздражительности, и кто умножает познания, умножает огорчения" (Экклезиаст, 1,17,18).

И слава, "купленная кровью", не прельщает поэта.

Все суета, все преходяще.

Человек - это вечный, одинокий странник.

Я меж людей беспечный странник,

Для мира и небес чужой [1,I,238].

Как путешественник забвенный,

Я чуждым стал между родных [1,I,345].

"Гонимый миром странник" [1,I,350].

Следующие строчки относятся к самому поэту:

"Я в мыслях вечный странник..." [,II,139].

Не за свою молю душу пустынную,

За душу странника в свете безродного [1,II,25].

Такие герои как Печорин, Демон - тоже скитальцы.

К поэту применимы слова из Библии: "Странник я у тебя, пришелец, как и все отцы мои" (Псалом 39:13); "Странник я на земле" (Псалом 118:19).

Перед лицом вечности кратковременно бытие не только человека, но и целых поколений.

Демон: "Что люди? Что их жизнь и труд?

Они прошли, они пройдут!" [1,III,476].

"Одно поколение отходит, другое поколение приходит, а земля во вехи пребывает" (Экклезиаст, I,4).

И все же Лермонтов ищет выход из этой тесной ограниченности земного существования. Ищет не в сверхвременном благополучии, которое было обещано роду праведников ("хранящих завет Его и помнящих заповеди Его, чтобы исполнять их" - Псалом 101.18), а в высвобождении души из телесной оболочки и в творческом бессмертии:

Пережить одна

Душа лишь колыбель свою должна.

Так и ее созданья [1,I,173].

В таком же духе эпиграф к поэме "Мцыри": "Вкушая, вкусих мало меда, и cе аз умираю". Об этом эпиграфе стоит поговорить поподробнее.

Данный ветхозаветный текст библейский относится сегодня к числу устойчивых выражений традиционно - книжного происхождения, обогативших собою фонд "крылатых слов" русского языка. Источник у поэта указан в самой общей форме, без обозначения главы и стиха. Комментаторы Собрания сочинений Лермонтова тоже не указывают с большей точностью на место заимствованного из Ветхого завета эпиграфа. Попытка объяснить идейный смысл его - работа Н. Любович [61]. Но и там не отмечается, из какой главы библейского произведения взята цитата. Что же касается пересказа того эпизода, который послужил сюжетным фоном избранных Лермонтовым слов, то его изложение также дается с немалым числом искажений содержания и словесной формы.

В названной Лермонтовым 1 кн. Царств (по древнееврейскому оригиналу - это 1 кн. Самуила) эпизод, откуда заимствуется эпиграф, читается в главе 14, ст.22 по 45. По церковнославянскому переводу стих 43-ий гласит: "И рече Саулъ ко Iонаqану: возвtсти ми, что сотворил еси; и возвtсти ему Iонаqанъ, и рече: "Вкушая вкусихъ мало меду смочивъ конецъ жезла, иже въ руку моею, и се азъ умираю".

Цитата у Лермонтова достаточно точно воспроизводит источник. Но для чего поэт выбрал именно это изречение к данной поэме?

В указанной главе рассказывается о борьбе в ХI в. до н. э. главы первого объединенного палестинского государства Саула с враждебными племенами филистимлян, вторгшихся в пределы восточного побережья Средиземного моря. После одного из сражений у Ефремовой горы войны Саула были весьма утомлены, и Саул "сотворил безумие великое", т. е. дал народу заклятие, сказав: проклят, кто вкусит хлеба до вечера, доколе я не отомщу врагам моим. И никто из народа не вкушал пищи. И пошел 10-тысячный отряд во главе с сыном Саула Ионафаном в лес. И был там на поляне мед. Но никто не протянул руки своей к меду, ибо народ боялся заклятия. Ионафан же не слышал о заклятии и протянул конец палки, бывшей в руке его, обмакнул ее в медовый сот и обратил к устам своим, и просветлели глаза его. Когда кто-то сказал ему о заклятии отца, Ионафан ответил осуждением, сказав, что поражение филистимлян было бы еще большим, если бы народ "поел от добычи". Когда вслед за тем удалось захватить обоз филистимлян, народ накинулся на овец, волов и телят, захваченных у врагов; животных тут же, в поле, закалывали и пожирали мясо с кровью, что было строго запрещено в законодательстве Моисея. Узнав о нарушении заклятия, Саул счел это тягчайшим грехом. Он обратился к Богу с вопросом: преследовать ли ему своих воинов, но ответа не было. Тогда Саул дал распоряжение собраться всем старейшинам народа, чтобы определить, на ком именно лежит грех нарушения заклятия. Старейшины становятся по одной стороне судного поля, Саул с сыном - по другой. Царь обращается к Богу с молитвой, чтобы получить от него знамение, кто виновен. По жребию уличены Саул и его сын. Тогда царь еще раз приказывает бросить жребий. Жребий падает на Ионафана. И сказал Саул Ионафану: расскажи мне, что сделал ты, и тот рассказал: "Я отведал концом палки немного меду, и вот я должен умереть". Но народ, жалея и уважая Ионафана, который способствовал победе над врагами, единодушно вступился перед царем в защиту его сына. Ионафан был оправдан и избежал казни. Последний ответ юноши и послужил эпиграфом.

Выражения "мед земной", "медовая тропа" встречаются у Лермонтова еще до создания "Мцыри". Шестнадцатилетний поэт писал:

Но тот блажен, кто может говорить,

Что он вкушал до капли мед земной,

Что он любил и телом, и душой!... [1,I,133].

Далее вспоминается центральная в идейном отношении сцена поэмы "Боярин Орша", где драматически столкнулись две силы, два мира: с одной стороны - судьи-монахи " в высоких черных клобуках, с свечами длинными в руках", с другой - "преступник", юноша, нарушивший закон монастыря. В речи монаха-обвинителя фигурирует тот же библейский образ:

Безумный, бренный сын земли!

Злой дух и страсти привели

Тебя медовою тропой

К границе жизни сей земной [1,III,281].

Главным образом, "Боярин Орша" и "Мцыри" внутренне связаны одним и тем же символическим понятием "земного меда", запрещенного якобы Богом. Арсений говорит:

Не говори, что божий суд

Определяет мне конец:

Все люди, люди, люди, мой отец! [1,III,105].

Эти строки Лермонтов перенес в поэму из "Исповеди". И в обоих этих произведениях они выражали мысль, близкую к смыслу библейского сказания об Ионафане: нельзя приписывать Богу "безумные" решения людей, несовместимые с природой человека.

Заменив эпиграфом из ветхозаветной книги Царств первоначально избранное им как эпиграф к этой поэме французское изречение "On n’a qu’une seule patrie" ("Родина бывает только одна") на библейское изречение, Лермонтов преследовал определенные творческие цели. Если в первом эпиграфе на главное место ставилась идея любви к Родине, в разлуке с которой томится в заточении и умирает герой поэмы, то колорит церковной библейской цитаты дал возможность поэту перенести основной идейный пафос поэмы на борьбу против традиционного религиозно-аскетического мировоззрения, ставящего человека в определенные рамки, выход за которые наказуется.

Лермонтову, конечно, было известно то определение художественной роли эпиграфа, которое читалось в распространенном литературоведческом пособии его времени - "Словаре древней и новой поэзии" Н. Остолопова: "Епиграф. Одно слово или изречение в прозе или стихах, взятое из какого-либо известного писателя, или свое собственное, которое помещают авторы в начале своих сочинений и тем дают понятие и предмет оных" [75]. Следуя этому общепринятому канону, Лермонтов и в данном случае сумел найти в тексте книги, служившей главнейшей опорой традиционного миросозерцания, слова, которые помогли бы ему выразить свой глубоко прочувствованный протест против смирения и покорности.

Рассчитывая на восприятие читателей, которым были хорошо известны библейские тексты, Лермонтов не только сравнивает героя своей свободолюбивой поэмы с вызывающим сочувствие образом юноши Ионафана, но, возможно, противопоставляет своего героя библейскому: ведь Ионафану народ не дал погибнуть, юноша избежал казни за нарушение безрассудного обета. Не мог ли и Лермонтов этим эпиграфом поэмы "Мцыри", обращенным к знающему Библию читателю, напомнить ему о "мнении народном", которое расходится с жестоким судом власть имущих и не может не оправдать свободолюбивые порывы героя?!

Да, Мцыри - это нарушитель запрета, обреченный смерти за невоздержную любовь к жизни и свободе. Но вместо оправдательной интонации Ионафана: "Я отведал... немного меду" (там же, 43), - у Лермонтова слышится горький упрек: "мало", "так мало" меда.

2. Апокалипсис, его основные мотивы в творчестве Лермонтова

Из всех новозаветных книг в творчестве Лермонтова наиболее заметный след оставил Апокалипсис. А если говорить точнее - два мотива, издавна питавшие народное воображение.

Во-первых, у поэта встречается образ занебесной "книги жизни"; где записаны судьбы народов и личные жребии живых и мертвых. Этот образ перешел в Апокалипсис (др. название "Откровение Иоанна" - заключительная книга Нового завета, пророчащая будущее) и в христианское молитвословие из ветхозаветных "пророческих" книг (сравн. " И увидел я, и вот, рука простерта ко мне, и вот, в ней книжный свиток. И он развернул его передо мною, и вот, свиток исписан был снаружи и внутри, и написано на нем: "плач, стон, и горе" (кн. Иезекииля 2.9-10).

"И увидел я другого Ангела сильного, сходящего с неба, облеченного облаком; над головой его была радуга, и лицо его как солнце, и ноги его как столпы огненные, в руке у него была книжка раскрытая. И я пошел к ангелу, и сказал ему: дай мне книжку. Он сказал мне: возьми и съешь ее; она будет горька во чреве твоем, но в устах твоих будет сладка, как мед" (Откровение от Иоанна 10.1-2,9); и др.).

Образ "книги жизни" ассоциировался там с темой божьего суда: "Судимы были мертвые по написанному в книгах, сообразно с делами своими" (Откровение 20.12).

Идея рока, судьбы рано складывается в душе поэта. Бесконечно, в самых разнообразных сочетаниях, этот образ "грозного рока" повторяется в его стихотворениях. Что идея Судьбы сильно занимала ум и воображение Лермонтова видно из того, что на маскарад (1830?) в Благородном Собрании Лермонтов явился в костюме астролога с огромною книгою судеб под мышкой [73,20]. В том же году, может непосредственно перед или после маскарада, Лермонтов в стихотворении "Смерть" ("Ласкаемый цветущими мечтами") писал:

Вдруг передо мной в пространстве бесконечном

С великим шумом развернулась книга

Под неизвестною рукой... И много

Написано в ней было Но лишь мой

Ужасный жребий ясно для меня

Начертан был кровавыми словами... [1,I,287]

Лирический герой читает в ней свое осуждение, свой приговор - в адских мучениях духа наблюдать за разложением собственного тела (характер описания этой части позволяет предполагать также, по мнению Н. Мотовилова, [47,531], непосредственное влияние Дж. Байрона, его стихотворения "The Darkness").

Впрочем, приговор этот воспринимается не как "сообразно с делами", а как непостижимое проклятие. Хотя в "Смерти поэта" (1837г.) Лермонтов, однако, сочетает в духе Апокалипсиса идеи божественного предвидения "мыслей и дел" с идеей справедливого воздаяния.

В духе Апокалипсиса написано "Предсказание" (1830г.). Оно построено в двух планах: конкретно-историческом и мифологическом. Именно с этой стороны оно ориентированно на библейскую книгу, содержащую рассказ-предсказание о конце света, когда будут твориться ужаснейшие разрушения по всей земле:

Настанет год, России черный год,

Когда царей корона упадет,

Забудет чернь к ним прежнюю любовь,

И пища многих будет смерть и кровь!

Когда детей, когда невинных жен

Низвергнутый не защитит закон;

Когда чума от смрадных, мертвых тел

Начнет бродить среди печальных сел,

Чтобы платком из хижин вызывать,

И станет глад сей бедный край терзать,

И зарево окрасит волны рек:

В тот день явится мощный человек... [1,I,128]

Упоминается у Лермонтова и об апокалипсическом числе 666 [1,V,154].

Во-вторых, мотив, затрагивающий тему небесного сражения архангела Михаила и его ангельского войска с Сатаной и падшими ангелами (Откровение Иоанна 12,7-9: "И произошла на небе война: Михаил и Ангелы его воевали против дракона, и дракон и ангелы его воевали против них, но не устояли, и не нашлось уже для них места на небе. И низвержен был великий дракон, древний змий, называемый диаволом и Сатаною, обольщающий всю вселенную, низвержен на землю, и ангелы его низвержены с ним").

Следует заметить, что в своих произведениях Лермонтов часто говорит об ангелах. Ангелы немолчно славят Бога; Азраил произносит такие слова:

Я часто ангелов видал

И громким песням их внимал,

Когда в багряных облаках

Они, качаясь на крылах,

Все вместе славили Творца,

И не было хвалам конца [1,III,143].

Вспоминаются здесь и первые строчки знаменитого "Ангела":

По небу полуночи ангел летел,

И тихую песню он пел;

И месяц, и тучи, и звезды толпой

Внимали той песне святой.

Он пел о блаженстве безгрешных духов

Под кущами райских садов;

О боге великом он пел, и хвала

Его непритворна была [1,I,228].

Эти стихи напоминают древний Псалом:

Хвалите господа с небес;

Хвалите Его, все ангелы Его;

Хвалите Его, все воинства Его;

Хвалите Его, солнце и луна;

Хвалите Его все звезды света... (Псалом 148,1-4).

Под влиянием Библии Лермонтов создает дивные образы ангелов света и тьмы ("Ангел", "Демон").

У Лермонтова можно найти и глубоко архаичное соотнесение ангелов "воинства небесного" со звездами

И пусть они блестят до той поры,

Как ангелов вечерние лампады... [1,III,380].

астральные пейзажи в "Демоне", особенно в так называемом ереванском списке, где герой, выполняя до своего падения традиционные ангельские функции, "стройным ходом возводил /Кочующие караваны/ В пространстве брошенных светил", и христианско-мистическую идею об ангельской иерархии как зеркалах "славы божией" (песня монахини во 2-й редакции "Демона"), и интимно лирическое ощущение неуловимого ангельского полета, сравниваемого с несущимся звуком или скользящим по ясному небу следом.

Пишет он и об ангеле смерти в одноименной поэме:

Есть Ангел смерти; в грозный час

Последних мук и расставанья

Он крепко обнимает нас,

Но холодны его лобзанья,

И страшен вид его для глаз

Бессильной жертвы... [1,III,148].

О об ангелах смерти говорит Библия: " И вышел Ангел Господень и поразил в стане Ассирийском сто восемьдесят пять тысяч человек. И встали по утру, и вот, все тела мертвые" (кн. пр. Исайи 37.36).

В создании образа могучего, дерзкого Демона тоже сказалась библейская начитанность Лермонтова. Именно в книгах Библии лежат истоки зарождения и становления демонического начала в мире. Пророк Захария видел: “Иисуса, великого Иерея, стоящего перед вечносущим Ангелом, и Сатану, стоящего по правою руку его, чтобы противодействовать ему" (Захария III,1).

Говоря о "битве незабвенной" на небесах, следует подробнее остановиться на стихотворениях, в которых так или иначе присутствует эта сцена. Как и с какой целью использует автор этот библейский мотив?

Содержание раннего стихотворения Лермонтова "Бой" (1832г.) - фантастическая картина боя враждующих "сынов небес". Предполагают, что непосредственным толчком к созданию этого стихотворения послужило зрелище грозы. Поэт опирается на метафорическое изображение пейзажа с грозой, на те же формы образности ("черный плащ", "рыцари"), но возводит их на новый уровень, облекая ассоциациями и создавая на их основе целостную картину столкновения Добра и Зла.

Сыны небес однажды надо мною

Слетелися, воздушных два бойца;

Один - серебряной обвешан бахромою,

Другой - в одежде чернеца [1,I,360].

В воине "Боя", одетом в серебристые одежды, угадывается архангел Михаил, главный воитель, вождь небесной рати, именуемый в ветхо - и новозаветных текстах "князем снега, воды и серебра" (изображение его Лермонтов мог видеть, в частности, на иконе, имевшейся в доме Е. А.Арсеньевой, бабушки поэта).

Но Лермонтов отказывается от библейской фразеологии, от именования враждующих сил (поэту достаточно неопределенных указаний: "воздушных два бойца") и от традиционной религиозной интерпретации самого поединка и его исхода, не допускающей сомнения в конечном торжестве тех, кто сражается на стороне Бога. Герой стихотворения первоначально убежден в превосходстве темных сил:

И, видя злость противника второго,

Я пожалел о воине младом;

Вдруг поднял он концы сребристого покрова,

И я под ним заметил - гром [1,I,360].

Исход поединка выясняется лишь в финале:

И кони их ударились крылами,

И ярко брызнул из ноздрей огонь;

Но вихорь отступил перед громами,

И пал на землю черный конь [1,I,360].

О битве ангельского войска с Сатаной упоминается также в 5-ой редакции “Демона”; ср. также во 2-ой редакции поэмы:

"Когда блистающий Сион

Оставил с гордым Сатаною".

А потом было заключение Сатаны и его помощников в бездну: "И увидел я Ангела, сходящего с неба, который имел ключ от бездны и большую цепь в руке своей. Он взял дракона, змия древнего, который есть диавол и сатана, и сковал его на 1000 лет, и низверг его в бездну, и заключил его, и положил над ним печать, дабы не прельщал уже народы, доколе не окончится срок; после же сего ему должно быть освобожденным на малое время (Откровение 20.1-3).

Сравните с лермонтовским "Отрывком" (1830г.), где осужденные люди, подобно демонам, "окованы над бездной тьмы" [1,I,104], или в "Демоне": "Взвился из бездны адский дух" [1,III,473].

Небесная битва и ее итог - все это составляет подразумеваемый "пролог на небесах" к сюжету "Демона", особенно первых вариантов поэмы, еще близких мистерии и не обретших "земного" колорита "восточной повести". Сопоставление Демона с Молнией ("Блистал, как молнии струя") и особенно в 5-ой редакции ее - более сниженно и катастрофично:

По следу крыл его тащилась

Багровой молнии струя [1,III,491], -

восходит, вероятно, к евангельским словам Христа:

"И видел Сатану, спадшего с неба, как молнию" [Лука 10.18].

Лермонтов очень восприимчив к поэзии культовых, молитвенных, апокрифических образов.

Он то вспоминает мистическую "топографию" рая в стихотворении "К деве невинной", 1831г.:

Когда бы встретил я в раю

На третьем небе образ твой (ср.2 Коринфянам 12.2-4 где сказано: "Знаю человека во Христе, который назад тому четырнадцать лет (в теле ли-не знаю, вне ли тела - не знаю: Бог знает) восхищен был до третьего неба... Он был восхищен в рай и слышал неизреченные слова, которых человеку нельзя пересказать"), то, сравнивая себя со своим демоном именует его "царем воздушным" (стих. "Одиночество", 1830г.) - в соответствии с церковным представлением о Сатане как "князе воздуха" или "о духах злобы поднебесных", разгоняемых колокольным звоном, - то, в согласии с храмовой символикой, зрительно отождествляет прегражденный доступ в рай с затворенными "царскими вратами", ведущими в алтарь ("решетка райской двери", упомянутая в романе "Вадим" или строки из стих. “М. П. Соломирской”, 1840г.:

Над бездной адскою блуждая,

Душа преступная порой

Читает на воротах рая

Узоры надписи святой.

И часто тайную отраду

Находит муке неземной,

За непреклонную ограду

Стремясь завистливой мечтой [1,II,76].

Лермонтовская "ангелология" и "демонология" очень обширна. Она оформлена библейско-церковными представлениями о духовно-личностных, бестелесных существах, чья особая природа описана в "Сказке для детей" (строфа 5-ая):

То был ли сам великий Сатана,

Иль мелкий бес из самых нечиновных,

Которых дружба людям так нужна

Для тайных дел, семейных и любовных?

Не знаю! Если б им была дана

Земная форма, по рогам и платью

Я мог бы сволочь различить со знатью;

Но дух - известно, что такое дух:

Жизнь, сила, чувство, зренье, голос, слух

И мысль - без тела - часто в видах разных;

(Бесов вообще рисует безобразных) [1,III,419].

Таким образом, из всего выше сказанного следует, что Ангелы и Демоны присутствуют в поэзии Лермонтова на правах конкретных “иконографических” персонажей, а не только ценностных символов.

Мир божницы, заполненный предметами культа (образ, крест, лампада), неизгладимо врезался в память и душу поэта ещё в ранние детские годы. Все шло от бабушкиной божницы. Детские впечатления от православного уклада её дома в Тарханах не растаяли с возрастом, потому-то и позднее вид образной всегда производил на Лермонтова впечатление.

В письмах Арсеньевой к своему внуку всё те же благославляющие слова: "Христос с тобою, будь над тобою милость Божия". Чувствовала ли она что-нибудь недоброе, но "бабушка так дрожала над внуком, что всегда, когда он выходил из дому, крестила его и читала над ним молитву. Он уже офицером, бывало, спешит на ученье или парад, по службе торопится, но бабушка его задерживает и произносит обычное благословение, и так бывало по нескольку раз в день" [73,4].

Прозрачный сумрак, луч лампады,

Кивот и крест, символ святой...

Всё полно мира и отрады

Вокруг тебя и над тобой [1,II,18].

"У боярина Орши образа в ризе дорогой, в

алмазах, в жемчуге, с резьбой" [1,III,285].

По инстиктивному движению православного человека, поэт, войдя в хату в Тамани, тот час же заметил отсутствие образа. "На стене ни одного образа - дурной знак" [1,V,231]. И предчувствие не обмануло его.

Всё это - предметы культа, внутрихрамовое пространство, звон церковного и монастырского колокола - вызывает у поэта умиленный (стихотворение "Ветка Палестины", где, в частности, "чистые воды Иордана" напоминают о крещальных водах) или сумрачно-трагический ("Боярин Орша - описание образов, безнадёжные удары колокола в "Мцыри"), но всегда живой и глубоко заинтересованный отклик. Где образа, там и молитва. Но об этом речь пойдет во второй главе.

А здесь, подводя итог всему написанному в этой части дипломной работы, необходимо отметить следующее.

Все книги Ветхого и Нового Завета - это история борьбы двух начал - Добра и Зла, Бога и Дьявола; этот же мотив проходит через всё творчество Лермонтова.

Отношение поэта к Богу, основанное на текстологическом анализе, является весьма противоречивым.

Ветхозаветные книги и пророчества представляют для Лермонтова наибольший интерес, и в процентном отношении мотивы из Ветхого завета преобладают над собственно христианскими.

Наиболее важными в лично-психологическом плане являются библейские мотивы, затрагивающие темы сверхчеловеческой мощи (пророчества), необъяснимых "метафизических" тревог и страданий, странничества и одиночества; скоротечности человеческой жизни. А так же два мотива из Апокалипсиса, перешедшие туда из ветхозаветных "пророческих" книг.

Библейские мотивы своеобразно воплощены в текстах то в виде собственного библейского имени, то образа, то сюжета, то идеи. Они могут нести большую смысловую нагрузку или просто использоваться в качестве цитаты - поговорки. Но любое употребление библейских мотивов в поэзии и в прозе Лермонтова рассчитано на читателя, знакомого с Библией и умеющего делать определенные выводы для себя, исходя из контекста произведения.

Глава II. Молитвенная лирика Лермонтова

Молитва есть словесное выражение живого богообщения. Она вмещает бесконечно многое: веру в отеческую любовь Всевышнего, убежденность в действенности молитвенного слова, познание себя, со своими немощами и грехами, стремление к покаянию, очищению, спасению. Молитва Господня ("Отче наш...") заповедана Самим Иисусом и входит в текст Евангелия. Другие молитвы сложены в разные эпохи людьми, которые достигли высот духовной жизни и обрели дар религиозно-мистического творчества в словемолитвенного творчества... Эти молитвы издавна вошли в церковный обиход.

Каждый христианин вносит в молитвенное творчество свою, пусть никому незаметную лепту ( но она бесценна перед Богом): покаянную ноту, добрый помысел, оттенок чувства. Они обогащают молитву; а в иных случаях, закрепленные в слове, освященные церковным употреблением, становятся достоянием религиозной жизни, культуры.

Различные состояния души, различные грани познания отражались в молитве. Потребность "говорить к Богу", открываться ему в том или ином жизненном положении, душевном состоянии присуща едва ли не всем русским поэтам. Именно поэтому существует у нас давняя и устойчивая традиция молитвенной лирики. В ней также есть переложения известных молитв, прежде всего "Отче наш...", что можно найти у Сумарокова, позже - у Кюхельбекера. Великопостная молитва Ефрема Сирина превосходно переложена А. С. Пушкиным в стихотворении "Отцы пустынники и жены непорочны..."

Подражания молитвам, начиная с 18 века, получают многообразные поэтические формы. Или в них варьируются излюбленные мотивы псалмов; или с

Здесь опубликована для ознакомления часть дипломной работы "Библейские мотивы в творчестве М. Ю.Лермонтова". Эта работа найдена в открытых источниках Интернет. А это значит, что если попытаться её защитить, то она 100% не пройдёт проверку российских ВУЗов на плагиат и её не примет ваш руководитель дипломной работы!
Если у вас нет возможности самостоятельно написать дипломную - закажите её написание опытному автору»


Просмотров: 651

Другие дипломные работы по специальности "Литература и русский язык":

Фольклоризм Островского в драме «Гроза»

Смотреть работу >>

Жизнь и творчество И. П.Павлова

Смотреть работу >>

Взляды Леонова в романе «Русский лес»

Смотреть работу >>

Использование символа как стилистического средства в поэзии символизма (на примере лирики Стефана Георге)

Смотреть работу >>

Авторская позиция как выражение субъективного начала в журналистском тексте

Смотреть работу >>