Дипломная работа на тему "Римско-германское противостояние в IV в. н. э"

ГлавнаяИстория → Римско-германское противостояние в IV в. н. э




Не нашли то, что вам нужно?
Посмотрите вашу тему в базе готовых дипломных и курсовых работ:

(Результаты откроются в новом окне)

Текст дипломной работы "Римско-германское противостояние в IV в. н. э":


Римско-германское противостояние в IV в. н. э.


Оглавление

Введение

1. Felicis temporis reparatio. Стратегический паритет

1.1 Военные реформы Диоклетиана и Константина и их эффект

1.2 Обстановка на римско-германской границе в первой трети IV века

2. Смена приоритетов. Утрата равновесия

2.1 Военно-политические приоритеты наследников Константина

2.2 Изменения в германском мире, подготовк а к новому натиску на Империю

3. Крушение оборонительной системы. Финал противостояния

3.1 Новая династия. Последние попытки сохранить Pax Romana

3.2 Германцы на пороге государственности. Попытки римско-германского сотрудничества и сосуществования

Заключение

Заказать дипломную - rosdiplomnaya.com

Новый банк готовых защищённых студентами дипломных проектов предлагает вам скачать любые проекты по нужной вам теме. Мастерское написание дипломных работ по индивидуальному заказу в Челябинске и в других городах России.

Список использованных источников и литературы


Введение

Данная работа, безусловно, не претендует на раскрытие такого крупного явления в мировой истории как римско-германское противостояние во всей его полноте, даже если речь идет об одном из нескольких этапов. Хотя факторы, влиявшие на ход событий, очень различны и жестко взаимосвязаны, тем не менее, в данной работе в первую очередь будет рассматриваться военная проблематика, в особенности вопросы стратегии обеих сторон. Не менее интересные вопросы тактики германских и римских войск, эволюция их вооружения и военной формы, отдельные яркие факты из истории противостояния, на мой взгляд, существенно уступают в значимости стратегическим вопросам, так как падение Западной Римской империи невозможно объяснить такими элементарными явлениями, как отказ римских солдат от тяжелого защитного вооружения или волнениями колонов в провинциях.

Следует сказать, что в зарубежной историографии, в отличие от отечественной, есть фундаментальные работы (которые, впрочем, почти не переведены на русский язык, о чем справедливо пишет Е. П. Глушанин)[1], целью которых являлось рассмотрение именно стратегического аспекта, однако авторы этих работ зачастую придают термину «стратегия» совершенно иное значение и содержание, чем это принято у нас. Актуальность выбранной темы повышает еще и то обстоятельство, что благодаря слабой разработанности военных вопросов римско-германского противостояния в сознании большинства людей до сих пор сохраняются совершенно неправильные представления об обстоятельствах падения Римской империи, хотя с этим боролся еще Г. Дельбрюк[2]. В связи с этим, несмотря на наличие обширной историографии по военным причинам крушения Римской империи[3] и подробной истории участия некоторых германских племен (особенно готов) вопросы стратегии и в особенности позднеримской стратегии раскрыты еще явно недостаточно. Под стратегией понимается то, чему в европейской историографии соответствует термин не «strategy», а «grand strategy», разницу между которыми подробно объясняет С. Мэттерн[4].

Из этого обстоятельства и вытекает цель данной работы – рассмотреть последний этап римско-германского противостояния (так характеризовать термином «противостояние» взаимоотношения Римской империи и германцев в целом в V в. нашей эры вряд ли правомерно) с военно-политической точки зрения, показав эволюцию не только приемов обеих сторон в этой борьбе, но и развитие и изменение их взглядов на положение соперников друг относительно друга, так как стратегия, в отличие от тактики подразумевает соответствие всех предпринимаемых действий некоторой государственной или национальной идеологии и психологии, для римской стратегии это особенно верно[5]. Для достижения поставленной цели следует решить несколько задач. Во-первых, охарактеризовать состояние и уровень римской армии во время и по итогам военных реформ Диоклетиана и Константина, то есть в начале рассматриваемого в работе периода, во-вторых, проследить положение, уровень военного развития и действия германцев в это же время, что объективно дополнит картину, получившуюся после выполнения первой задачи, в-третьих, выяснить стратегические приоритеты каждого из римских императоров IV столетия и их реализацию, и, наконец, в-четвертых, провести сравнение состояния (степени романизованности, уровня социального развития) германцев начала IV в. по сравнению с германцами конца IV столетия, чтобы понять причины последующего быстрого распада запада Империи на несколько варварских королевств. Отдельной задачей является отбор материала, так как имея дело с процессом в котором участвуют сотни тысяч людей, иногда бывает сложно отделить важную именно для стратегии Империи информацию от не менее важных сведений например о христианизации Рима и германцев в IV в.

Хронологические рамки работы конечно же нестрого совпадают с рамками IV в., так как новая (во всех смыслах) эпоха началась еще в 284 г., а знаковые и громкие события конца IV – начала V в., которые могли бы означать ее конец, могут не всегда являться действительно принципиально важными. Поэтому из множества дат, на мой взгляд, показательной является 401 г. – год первого натиска готов Алариха непосредственно на Италию и Рим[6], и крушения римской оборонительной системы в Реции[7].

Исходя из поставленных задач, я разбил свою работу на введение, три главы и заключение. Каждая глава разбита на две части, посвященных каждой из противоборствующих сторон. Рассмотрение материала идет по большей части по хронологическому принципу. В заключении подводятся итоги и приводятся основные выводы, сделанные на основе анализа выбранного материала.

Источники по истории данного периода имеют свою специфику, в особенности это касается источников литературных, которые естественно отражают в первую очередь наиболее актуальные внутриполитические вопросы – борьбу религий и взглядов на будущее Империи. Поэтому иногда достаточно сложно отделить достоверную информацию от конфессиональной пропаганды, кроме того, важнейшие военные события истории поздней Римской империи зачастую уступают перед мелкими нюансами борьбы между течениями в христианстве.

Основными источниками по данной проблеме являются нарративные, археологические, эпиграфические и нумизматические источники. Однако, учитывая выбранный аспект римско-германского противостояния, особенно важными являются нарративные и археологические. Так как с данными археологии я знакомился опосредованно, через зарубежные статьи, то провести их самостоятельный анализ достаточно затруднительно.

Следует сказать, что ни один из античных авторов не написал специальной работы по позднеримской стратегии, и тем более по стратегическим вопросам римско-германских взаимоотношений эпохи домината. Как справедливо указывает Ф. Миллар, военно-стратегические решения принимались секретно, и в отличие от постановлений гражданско-правового характера совершенно не публиковались, поэтому практически неизвестны исследователям[8]. Тем не менее, можно выделить основные источники по военной истории и теории IV в.

Важнейшим источником по римской истории середины IV в. является труд Аммиана Марцеллина «История» («Res gestae»)[9]. Его отличают подробность и достоверность в изложении событий, во многих из которых он участвовал лично. Хотя симпатии и антипатии автора к историческим деятелям того времени выражены достаточно четко, он все же пытается быть объективным в оценках. Несмотря на то, что Аммиан – убежденный язычник, он необычайно лоялен к христианам, которые в то время являлись ярыми гонителями приверженцев старых богов. Так как автор – военный, он достаточно компетентен и достоверен в изложении боевых действий.

События политической истории и нюансы взаимоотношений между римскими императорами, а также их личные качества отражают такие источники, как «Краткая история от основания Города» («Бревиарий») Евтропия, бывшего начальником канцелярии императора Валента, и «О цезарях» Аврелия Виктора, крупного чиновника, бывшего одно время префектом Рима. Хотя Евтропий стремился избежать какой-либо единой концепции в изложении, это сочинение четко ориентировано на представителей варваризующейся верхушки римского общества, так как заостряет внимание на заслугах деятелей незнатного происхождения. Аврелий Виктор более важен чем Евтропий, как историк, так как пытается объяснить причины происходящего и рассуждает о необходимых для императора качествах и причинах возвышения и заката Империи.

Очень сильно повлияла борьба религий на подбор и освещение фактов в произведениях неоплатоника Евнапия «Жизни философов и софистов» и ортодоксальных до фанатизма христиан Лактанция «О смертях преследователей» и Орозия «История против язычников». Даже заглавия трудов говорят о целях их создания и пристрастности авторов, тем не менее, эти источники очень важны, так как содержат тщательно, хотя и тенденциозно подобранную информацию о многих исторических деятелях и оценки их деятельности, характерные для современников, что отражает насколько сами римляне осознавали процесс постепенной трансформации и крушения Pax Romana.

Отдельную группу составляют раннесредневековые источники, которые в образовавшихся варварских королевствах попытались продолжить античную историческую традицию применительно к победителям и наследникам Империи. Из них особенно важными являются труд Иордана «Гетика» и сочинение Григория Турского «История франков». Хотя в обоих трудах очень много неточностей и явных заблуждений (особенно этногеографического характера), они очень важны для нас, так как являются первой попыткой взглянуть на римско-германское противостояние не только и не столько с римской точки зрения.

Подробную, хотя и не всегда реально существовавшую картину состояния римской армии и общества, дают законодательные источники, а именно «Кодекс Феодосия» и «Дигесты Юстиниана». В них представлена эволюция императорских мер, направленных на укрепление положения армии и обеспечения ее пополнения и комплектования. Вопрос о действенности отраженных в этих источниках императорских мер следует решать на основании других источников, но программу действий и методы римских правителей они отражают достаточно объективно.

Труды Вегеция «О военном деле» и анонимного автора с таким же названием содержат ценную информацию о военном искусстве, тактических приемах римской армии и методах ее обучения, а также конкретные предложение по реформированию римской военной организации и системы укреплений. Однако исследования выявили, что вряд ли труд Вегеция, широко используемый впоследствии полководцами Средневековья и Нового времени, отражал реальное состояние римской армии времен написания трактата, скорее это набор сведений о том, какой должна быть армия. По этой причине опираться на сведения Вегеция при реконструкции состояния позднеримской армии неправомерно.

Существует целый ряд церковных источников и агиографической литературы, касающейся рассматриваемого времени в той или иной степени, например «Церковная история» Созомена, «Церковная история» Евсевия Памфила они не были приведены мной, так как редко использовались из-за несоответствия религиозного акцента этих работ моим задачам и выбранному аспекту римской истории. Кроме того, они зачастую опирались на те труды, которые уже упоминались, в особенности на Аврелия Виктора, Орозия и Лактанция.

Специальные исследования по данной проблеме достаточно немногочисленны, мало того, из них очень немногие переведены на русский язык и введены в отечественной историографии в исторический оборот. Монографии по позднеимперской стратегии в мировой историографии пока вообще отсутствуют. Есть только очень уважаемая в научном мире работа Э. Латтвака по раннеимперской (I–III вв.) «большой стратегии». Это, безусловно, затрудняет задачу выявления каких-либо осознанных принципов имперской стратегии в эпоху домината и делает зависимость от необъективных источников того времени еще более ощутимой.

Однако есть несколько фундаментальных работ и несколько десятков статей по истории поздней Империи, которые затрагивают нужную проблематику и позволяют судить о сложившихся в историографии мнениях по данному вопросу. Все эти работы имеют ярко выраженную специфику. Особенно это касается труда Э. Гиббона «Упадок и разрушение Римской империи», который был создан еще в XVIII в., и несет на себе отпечаток намеренного морализаторства и бескомпромиссности (в оценках исторических деятелей) автора.

Сохраняет свое значение труд Г. Дельбрюка «История военного искусства в рамках политической истории», созданный на рубеже XVIII–XIX вв. Несмотря на то, что автор зачастую искажает реалии в пользу тех исторических деятелей и народов, которым он симпатизирует, в этом труде содержится ценный оригинальный анализ военного искусства и операций римлян, который автор подкрепляет тщательным использованием всей имеющейся литературы и собственными реконструкциями, которые зачастую позволяют установить действительный ход событий, отличающийся от того, что изложен в источниках. Заметный и намеренный крен в пользу германцев в изложении истории римско-германского противостояния не может перечеркнуть заслуги этого историка в освещении и восстановлении военной истории античности.

К сожалению, четвертый том сочинений Т. Моммзена дошел до нас только благодаря изданию конспектов его учеников. Однако, несмотря на то, что великий историк также, как и Г. Дельбрюк, подвержен намеренному искажению исторических фактов в пользу германского милитаризма и патриотизма, его труд очень ценен для последующих исследователей из-за глубокого анализа и блестящих гипотез, касающихся истории поздней античности. Т. Моммзен внес большой вклад в изучение истории поздней Империи, несмотря на то, что многие его выводы подтвердились только после его смерти в результате более тщательного анализа источников и расширения археологической базы данных.

Из серьезных исследований по римской военной теории и практике следует выделить работы Я. Ле Боэка «Римская армия эпохи ранней Империи», Д. Ван Берхема «Римская армия в эпоху Диоклетиана и Константина», а также целый ряд статей А. В. Банникова, С. А. Лазарева и Е. П. Глушанина.

Особого рассмотрения заслуживают работы коллектива авторов. В первую очередь это касается «Real-Encyclopaedie», издаваемой в Германии с 1892 по 1967 г. при участии целой плеяды выдающихся антиковедов, которые сумели создать наиболее полный на сегодняшний день свод существующих представлений об истории античности с учетом накопленных знаний. При изучении истории позднеримской истории особый интерес представляют статьи О. Зеека и В. Энсслина.


1.Felicistemporisreparatio. Стратегический паритет

1.1 Военные реформы Диоклетиана-Константина и их эффект

В античной истории множество спорных вопросов, истину в которых окончательно установить, наверное, никогда не удастся. Однако подавляющее большинство исследователей согласны с тем, что с вступлением на престол такого крупного деятеля, как Диоклетиан, начинается принципиально новая эпоха в истории Рима, недаром эра имени этого императора до сих пор сохранилась у коптов и эфиопских христиан. На смену принципату, который, впрочем, значительно эволюционировал и изменился за время своего существования, пришел доминат, который уже настолько сильно отличался от предыдущей государственной системы, что Т. Моммзен получил возможность перечислить целый ряд диаметрально противоположных признаков Империи до Диоклетиана и после него[10].

Целый ряд важнейших реформ, проведенных императорами в конце III – начале IV вв. нашей эры, увенчивается военной реформой. Вопрос о ее авторстве спорен, целый ряд исследователей считает римскую армию творением исключительно Диоклетиана, другие приписывают заслугу Константину, есть и компромиссное решение – Диоклетиан и Константин совместно реформировали армию, причем один из них просто «доделал» незаконченную работу другого[11]. На мой взгляд, вопрос об авторстве и приоритете не так важен по сравнению с темой о сущности и идеологии реформы, хотя для христианских историков поздней античности (Лактанций, Зосим) гонитель Диоклетиан и равноапостольный Константин не могли стоять рядом. Кроме того, каковы бы ни были заслуги Диоклетиана и Константина I в становлении других позднеантичных государственных институтов, главным их детищем все равно является армия и в особенности ее новая структура, о которой несколько позже. Маловероятно, чтобы профессиональный военный, да еще и малограмотный, как и все люди из Иллирика[12], ценил что-либо выше, чем боеспособность армии, которая и возвела его на трон и позволила ввести восточные обычаи преклонения перед императором, что было недопустимо при принципате[13].

Вообще роль армии в III–V вв. и ее взаимоотношения с позднеримским обществом в целом представляют особый интерес, так как уже во время кризиса III века и эпохи «тридцати тиранов» было продемонстрировано насколько армия всесильна, даже если это не дисциплинированная и победоносная армия ветеранов, какая была у Цезаря или Суллы, а всего лишь «солдатня» (по выражению Моммзена). Однако всесилие армии, которое дало возможность Ле Боэку говорить даже о симбиозе армии и Империи[14], и ее приверженность к решению внутриполитических вопросов не снимали задачу защиты рубежей Империи, а если учесть существенный прогресс основных противников Империи в это время (имеется в виду приход к власти Сасанидов в Персии и образование и атаки на Рим новых племенных союзов у германцев), то она стала как никогда актуальной.

Так как армия состояла зачастую из жителей приграничных провинций (кроме того, в ней были целые контингенты из федератов, которые непрерывно испытывали давление варваров), то простые солдаты постоянно искали авторитетного военного деятеля, способного обеспечить постоянную защиту рубежей Империи. Такие лидеры находились, однако выяснилось, что в обстановке тяжелой войны на несколько очень удаленных друг от друга фронтов ни один из выдвинутых солдатами императоров не способен успеть решить все возникающие военные задачи. Кроме того, учитывая низкие моральные качества солдат, императорам приходилось идти на самопожертвование ради побед над осмелевшими от безнаказанности варварами. Примером тому судьба Деция и Клавдия II Готского.

Только Диоклетиан, придя на смену целой плеяде талантливых императоров-иллирийцев, заслуги которых в деле сохранения Империи как таковой и реформирования армии[15] (особенно Галлиена) может быть даже более значительны, чем заслуги императоров эпохи домината, сумел, наконец, продержаться на троне достаточно долго и прожить достаточно долго после отказа от власти, создав положительный прецедент в позднеримской истории. Скорее всего, это связано с тем, что Диоклетиан впервые и не пытался успеть везде лично, что, как показывает Ф. Миллар[16], было совершенно необходимо для принятия стратегических решений, а основал тетрархию, как систему, идеологически базирующуюся на признании невозможности решить проблемы и Востока, и Запада одному человеку.

Империя была искусственно разделена на две половины, у каждой из которых были примерно однородные стратегические интересы. Если германская граница по Рейну и верховьям Дуная была стратегическим тылом Империи, то восточные рубежи были фасадом, фронтом великого античного государства, на этом настаивало культурное наследие эллинской цивилизации еще со времен греко-персидских войн и походов Александра Македонского. У глубокого тыла и воюющего фронта не может быть одинаковых интересов, они противоположны, хотя и фронт и тыл выполняют одну и ту же задачу, в данном случае – поддержания status quo.

Однородность и равновесие в Империи, которые поддерживались из Италии и Рима, удачно расположенных в середине государства, к тому времени были безвозвратно утрачены. Как справедливо указывает Г. Ферреро с потерей этой роли точки равновесия между «выродившейся цивилизацией Востока и бесформенным варварством Запада» Рим должен был неминуемо прийти в упадок[17], так как его стратегическое значение оказывалось равно нулю. Так и произошло, Рим оказался не нужен императорам IV–V веков, уступив место Медиолану, Никомедии, Константинополю и, наконец, Равенне. Тетрархия позволяла на основе взаимного доверия и строгой иерархии между августами и цезарями восстановить пошатнувшуюся систему укреплений и спокойствие на всех границах. Естественно, что с началом борьбы за лидерство и тем более за единовластие тетрархия переставала работать как система и превращалась только в повод для гражданских войн, отвлекающих от обороны Империи.

Тем не менее, говоря о военных реформах Диоклетиана и Константина, следует включать в это понятие и раздел государства между тетрархами, хотя, конечно же, это административная мера. Однако стратегические военные задачи решаются не только и не столько на поле боя, сколько в сфере грамотного администрирования, к тому же Т. Моммзен справедливо указывает, что к этому времени любой чиновник воспринимался скорее как военный, благодаря сильно выросшей роли субординации и замещению большинства должностей бывшими офицерами[18]. В IV веке параллельно с обычной административной системой из префектур и диоцезов действует и имеет порой даже большее значение военная администрация. Вся империя разделена на крупные (из нескольких провинций) военные округа, называемые по должности их главы дукса – дукатами.

В остальном военные реформы Диоклетиана-Константина включают в себя ряд мер по завершению образования мобильного войска для реализации стратегии быстрого реагирования. Е. П. Глушанин приводит мнение французского исследователя А. Шастаньоля о трех этапах создания подлинной походной армии, от Галлиена, предпринявшего первый масштабный эксперимент по образованию личной мобильной армии, через усиление и образование новых элитных частей в императорской гвардии при Диоклетиане, к Константину, который в 325 г. указом официально отделил части полевой армии от приграничных[19]. Сам он считает необходимым еще более расширить рамки процесса, который привел к возникновению такого разделения в римской армии.

Этот вопрос, как и вопрос об авторстве, засуживает отдельного рассмотрения и, скорее всего, не может быть решен однозначно. Для нас важнее конкретное содержание реформ, их своевременность и их эффект. Многочисленные причины, побуждавшие императоров проводить радикальные изменения в военной сфере, во многих случаях сводятся к невозможности мобилизовать такое количество солдат, которое могло бы с помощью численного перевеса быстро уничтожать прорвавшиеся на имперскую территорию отряды германцев и других варваров. Диоклетиан параллельно с усилением собственной гвардии, которая решала самые сложные для него задачи, то есть громила узурпаторов, беспрецедентно увеличил количество солдат на границах, доведя армию до 500–600 тысяч человек[20].

Были проведены невиданные по масштабам строительство новых и восстановление старых крепостей. При этом в ключевых участках речных оборонительных рубежей – у переправ на Дунае, Рейне и Евфрате – были воздвигнуты мощные предмостные укрепления[21]. Эти меры помогли, но только до тех пор, пока не понадобилось постоянное своевременное обновление созданной системы фортов, валов и стен. При том, что анонимный автор трактата «De rebus bellicis» времен правления Валентиниана I советовал строить укрепленные крепости не реже чем через каждую римскую милю[22] по всей длине рубежа, то, учитывая общую длину римских границ, это был совершенно титанический по затратам и объему работ способ обороняться от варваров, самые крупные племенные союзы которых могли выставить всего несколько десятков тысяч человек[23], о каких бы ордах за Рейном ни писали традиционно антигермански настроенные французские историки[24]. Еще более был расширен буферный пояс союзных Риму приграничных варварских племен.

Однако все это были старые методы, которые уже доказали свою недостаточную эффективность. Исправить недостаток качества количеством не удалось, так же как Галлиену не удалось качеством восполнить недостаток количества[25]. Так как Империей в противостоянии с германцами стратегия пассивной обороны была выбрана в качестве основной, повышение качества было бессильно, так как любые элитные войска бесполезны, если они физически не успевают прибыть на все угрожаемые участки. Стремление поддержать численность армии на очень высоком уровне, установленном Диоклетианом, заставило римских императоров IV века принимать крайне жесткие меры для того, чтобы обеспечить армию рекрутами, вплоть до сожжения дезертиров живьем вместе с укрывателями[26] и привлечения в армию двух калек вместо одного здорового[27], но они были бессильны. Кроме того, это, естественно, при возросших потребностях более поздних времен стало очень разорительным[28].

Принципиально новым явлением стало отделение приграничных (limitanei) и прибрежных (riparienses) воинских частей от гвардейских (comitatenses)[29]. Последние лучше снабжались, формировались из уже существовавших мобильных контингентов – вексилляций – и обязаны были находиться при императоре. Существует несколько названий императорской гвардии – comitates, lanciarii, palatini, однако существенных различий в плане их военного использования и роли в обороне Империи не было. Иногда также гвардию, имевшуюся в распоряжении императора, называют comites и comitatus[30], и даже считают его (comitatus) предшественником comitatenses, о точной дате возникновения которых идет дискуссия[31]. Хотя скорее comitatus – это прежде всего ставка императора, его двор в полевых условиях[32], при которой постоянно находятся гвардейские части. Термин же comes обозначал совокупность всех высших военных чинов империи, имевших ранг vir spectabilis или vir illustris.

Явное пренебрежение приграничными частями вызвало их стремительное разложение, что сделало необходимым создание элитных мобильных частей, так называемых pseudocomitatenses[33], которые отправлялись на помощь приграничным частям в случае серьезной опасности, если император был занят на другом фронте. Поначалу limitanei из Иллирии и Мезии еще могли одерживать победы даже там, где не справилась гвардия. Так в 296 г. цезарь Галерий после поражения от персов получил отказ от Диоклетиана в предоставлении ему гвардейских подкреплений, однако, по выражению источника (правда, Аврелий Виктор, в отличие от Евтропия[34], ошибочно приписывает это дело Максимиану) быстро набрав новую армию «из ветеранов и новобранцев»[35], одержал вскоре крупную победу, захватив в плен даже семью персидского царя. Е. П. Глушанин приводит свидетельство источника, который прямо говорит, что эта новая армия была набрана из приграничных частей[36]. Исследователь в дальнейшем сомневается в возможности безболезненно перебросить из Иллирика и Фракии 25 тысяч «пограничников», что, на мой взгляд, не так уж невероятно. Учитывая общую численность армии при Диоклетиане (которую Т. Моммзен, опираясь на упреки Лактанция Диоклетиану[37], доводит даже до 1 200 тыс. человек[38]), технически это возможно, да и сам факт негвардейского характера победоносной армии Е. П. Глушанин не оспаривает.

Уже через несколько десятилетий приграничные части, превратившиеся уже в военных поселенцев, то есть крестьян на военной службе, которых Г. Дельбрюк вообще отказывается считать солдатами[39], оказались совершенно бессильны что-либо сделать против варваров без помощи центрального правительства. Это лучше всего иллюстрируется поразительным бездействием римских войск в Галлии в 350-х гг., которые позволили аламаннам и франкам безнаказанно разграбить 70 городов, в том числе Колонию Агриппину[40], оккупировать и заселить территорию современного Эльзаса так основательно, что по прибытии цезаря Юлиана они отказались ему вернуть эти земли на том основании, что они взяты «силой оружия»[41], то есть завоеваны de facto и бесповоротно. Несмотря на последующие блестящие победы, Юлиан вынужден был оставить землю варварам, хотя и за признание ими имперского суверенитета. Принципиальный для имперской стратегии рейнский рубеж был сдан.

Низкий уровень морали римских солдат заставлял цезарей и августов принимать личное участие во всех важнейших кампаниях. Каким бы прославленным ни был военачальник, даже если он носил высшие звания, например magister peditum или magister equitum, солдаты могли отказаться сражаться. К середине IV в., как правильно указывает Т. Моммзен, в сознании людей прочно укрепился династический принцип[42], поэтому не только гвардейцы, лично преданные Константину и его потомству, но и пограничные части охотно сражались и верили только члену императорской семьи. Так, полководец Барбацион в 357 г. позорно отступил перед аламаннами, а вдвое меньшее войско молодого племянника Константина Великого само упрашивало своего полководца вести их в бой. Естественно, императоры зачастую не доверяли не только своим «заместителям» – цезарям, но и доказавшим свою доблесть префектам претория и начальникам конницы, видя в них потенциальных основателей династии. За это был казнен Стилихон, который даже не был римлянином или потомком давно романизованных жителей провинций.

При таком порядке слишком многое зависело от сохранения и прочности династии, однако благодаря междоусобным войнам Констанция II с братьями и безрассудной храбрости Юлиана[43], судьба Империи вновь оказалась в зависимости от случайных людей типа Иовиана, который появился на исторической сцене только для того, чтобы «принять на себя позор мира с персами»[44]. На счастье Рима быстро утвердилась династия Валентиниана и Валента, но и она быстро пресеклась бы, если бы не Феодосий I, которого в свою очередь довольно сложно причислить к одной династии с Валентинианом, так как Феодосий породнился с уже умершим императором через его женитьбу на его дочери. После гибели Грациана и Валентиниана II личность императора была окончательно заменена на посту главного защитника Империи авторитетными германскими командирами на римской службе, которые опирались на преданные им контингенты из соплеменников. Таковы были вандал Стилихон, гот Гайна и франк Арбогаст, некоторым исключением являлся только Флавий Аэций, но и тот многие проблемы решал за счет подозрительно тесного взаимодействия с «врагами» – гуннами.

На некоторое время возросшая эффективность административных мер позволила Диоклетиану, Константину и его преемникам законодательным путем поощрить ветеранов к служению в армии, предоставив налоговые и другие льготы[45], сделать военную службу наследственной, возродив этот давно уже не действовавший принцип, создать заново систему оружейных мастерских (fabricae)[46], позаботиться об увеличении довольствия для солдат. Когда в результате инфляции и порчи монеты, денежные выдачи перестали удовлетворять войска, Валент заменил их продовольственными. Была законодательно введена система конскрипции, которая являлась окончательным признанием невозможности и отказом от формирования армии на основе старого добровольческого принципа. Однако, как и всегда в случае быстрого экстенсивного, а не интенсивного развития аппарата, римское чиновничество всех уровней вскоре поразили тотальная коррупция и прямое воровство. К концу IV века никакие суровые наказания уже не помогали, факты возмутительной продажности чиновников и командиров и их издевательства над голодными солдатами были общеизвестны. Именно такое обращение с покорившимися готами при разрешении оставить им оружие за взятки и привели к готскому восстанию и позору Адрианополя, который привел к катастрофе скорее в умах людей, нежели в реальном положении Империи.

Многочисленные изменения в структуре командного и административного состава[47], передача полномочий и ответственности[48], перетасовка кадров и их обновление за счет отдельных варваров, получавших очень высокие посты в римской иерархии, за что Юлиан не побоялся упрекнуть Константина[49], не помогли. Таким образом, императоры в сохраняемой всеми силами огромной Империи должны были опираться на аппарат, который только расшатывал Империю, так как состоял из представителей лишенного какого бы то ни было патриотизма общества. Представителей высшего слоя римского общества – сенаторов и всадников, как справедливо указывает Я. Ле Боэк, долгие и опасные войны III века совершенно «отвратили от выполнения долга»[50]. Ранее эти сословия исправно поставляли государству грамотных и преданных офицеров, талантливых администраторов, крупных государственных деятелей, в героические периоды истории Рима, трудности Отечества только воодушевляли юношей из знатных родов и толпы плебса на еще большие усилия. Старый фундамент Империи, некоторое время укреплявшийся притоком талантливых провинциалов (примеров много, вплоть до императора Траяна, как известно «лучшего»), окончательно потерял устойчивость и прочность. Именно поэтому необычайную популярность приобретали более достойные люди из церковной иерархии, например Амвросий Медиоланский[51] или епископ Гиппона Регия Аврелий Августин и слегка романизованные варварские вожди, которые хотя бы выполняли свои обязательства, не умея по неграмотности обманывать в донесениях императора.

Таким образом, несмотря на то, что факт крупных реформ в армии во времена Диоклетиана и Константина в литературе никем не отрицается, в них нет ни одного оригинального в стратегическом плане компонента. Ни система укреплений, особенно тщательно строившаяся Диоклетианом, ни все расширяющийся буферной пояс из союзных Риму варварских племен, ни принцип наследственной военной службы, ни даже создание самостоятельных крупных мобильных частей для быстрой ликвидации варварских прорывов вглубь Империи не были инновацией. Реформы подытожили предыдущие меры и полумеры, принимавшиеся во II–III вв. н. э. Однако, усовершенствовав старую армию старыми способами, первые тетрархи одновременно ликвидировали остатки армии принципата, создав законодательную базу для образования новых вооруженных сил, построенных на новых принципах и с новыми солдатами, которые уже по-другому смотрели на роль императора и на свое место в Pax Romana.

В отличие от воинов поздней Республики солдаты уменьшившегося до 1000 человек позднеримского легиона[52] не были покорителями Ойкумены и членами гражданской общины равных, для них мало значили идеалы мирового господства и ценности античной цивилизации. Они просто защищали мир, в котором жили их предки, или, в случае варваров, мир, в котором они с трудом нашли себе место, от тех, кто стремился снести его с лица земли. Понятия «Рим» и «варвары» давно потеряли этническую окраску, являясь лишь индикаторами принадлежности к нападающей или обороняющейся стороне. По традиции говоря о сражении между римлянами и гуннами на Каталаунских полях, не следует забывать о том, что большую часть обеих армий составляли германцы. О. Шпенглер утверждает, что уже при Адрианополе в 378 г. сложно было отличить римлян от варваров – так далеко зашла варваризация римской армии. Впрочем, у варваров шел встречный процесс если не романизации, то по крайней мере восприятия некоторых достижений античной цивилизации, который в известный степени уравновешивал первое упомянутое явление.

С точки зрения стратегии Диоклетиан и Константин также не предложили ничего нового[53]. Они только довели старые локальные эксперименты до общеимперского масштаба, найдя нужный баланс между приграничными и мобильными частями, и восстановили с помощью системы тетрархии общеимперскую целостную внешнюю политику, прекратив практику аврального решения проблем, при которой Аврелиану приходилось отгонять аламаннов от самого Рима, а сам Вечный Город обносить стеной. При Диоклетиане и Константине продолжается увеличение значения, самостоятельности и удельного веса кавалерии в войсках, которая должна была ликвидировать зависимость безопасности Империи от темпов продвижения легионной пехоты. Появляются новые виды кавалерии – клибанарии и катафрактарии, призванные поначалу быть противоядием против тяжелой конницы Сасанидов, государство которых Т. Моммзен вообще называет «образцом во всем» для Диоклетиана, но затем успешно сражавшиеся против аламаннов[54]. Численность кавалерии достигает одной четверти от общего числа солдат, что было беспрецедентно для традиционно пехотной римской армии.

Пойдя на невиданный ранее раздел власти между несколькими людьми при сохранении единства империи, Диоклетиан ненадолго сумел обеспечить постоянное внимание верховной власти ко всем проблемным регионам, однако все это действовало только до первой междуусобицы. Латтвак писал о необходимости ясных целей для римской стратегии[55], которые именно в начале IV в. у Империи были – оборона давно намеченных рубежей уже испробованными методами. Однако подобная ясность является не столько преимуществом, сколько недостатком стратегии римлян, так как она подразумевает известную консервативность и ограниченность решений, в то время как во взрывоопасной обстановке середины и особенно конца IV века было очень опасно упорно пытаться сохранить уже несуществующие реалии. Более того, чем сильнее зависела Империя от варварских контингентов в своей армии тем более были необходимы радикальные реформы. На них никто не решился, до последнего опасаясь смешения германцев с жителями провинций, препятствуя бракам между ними и т. д.

Следовало обратиться к дипломатии, которой римляне зачастую пренебрегали из-за плохого представления о расстановке сил в варварском мире и общей нестабильности племен Центральной и Восточной Европы. Только в самом конце своего правления Константин начинает последовательно поддерживать сарматов на Нижнем Дунае в противовес готам, что явилось первой, но оправдавшейся ставкой на одних независимых варваров против других. С 332 г. до гуннской катастрофы готы не вели масштабных войн против Империи[56], однако отношения с Римом были неприязненными. Впоследствии готы жестоко отомстили Риму за постоянное враждебное отношение к себе.

Несмотря на все недостатки военных реформ и существенные провалы в некоторых областях внутренней политики, влияющих на состояние армии (имеется в виду финансовая реформа в первую очередь), Диоклетиан сумел к концу своего правления полностью восстановить паритет между Римской империей и германцами, отстроив заново рубежи и отказавшись от малореальных проектов возвращения уже безвозвратно утерянного (например, от территории не только Декуматских полей, но и более южных земель вплоть до Боденского озера[57]). «Победоносное наступление», в которое перешла Империя, о чем говорит А. В. Банников[58], если и имело место, то только на Востоке и достигло весьма скромных территориальных успехов. Цена побед Диоклетиана и его коллег была, конечно, слишком велика, однако альтернативы у тетрархов попросту не было. Кроме того, если допустить возможность «спасения» Римской империи, как это делает А. В. Банников[59], хотя правильнее было бы говорить о продлении агонии, то виновными в крушении механизма, созданного Диоклетианом, все равно были его преемники[60], особенно сыновья Константина.

1.2 Обстановка на римско-германском фронте в первой трети IV в.

В начале правления Диоклетиана произошли события, которые показали, что римско-германский фронт удлинился еще более. Пока Максимиан в 286 г. подавлял в Галлии восстание багаудов, очаги которого, впрочем, уничтожить окончательно не удалось, так как не была устранена причина этих крестьянских волнений[61], беспрецедентно усилились морские набеги саксов и франков на Британию, которая относительно благополучно пережила кризисную для Империю эпоху 235–284 гг. Для нейтрализации угрозы был направлен талантливый военачальник Караузий, который, успешно воюя с варварами, приобрел по свидетельству Евтропия «великую славу у воинов»[62], хотя Аврелий Виктор настаивает на том, что побед было «не очень много»[63]. Имея авторитет в войске и уважение у местных жителей, Караузий пошел на отделение от Империи, на которое Диоклетиан, занятый подавлением восстаний на Востоке, после отражения узурпатором первого натиска Максимиана, по-видимому, согласился. На несколько лет Британия стала независимой, что дало основание авторам «Кембриджской древней истории» писать о существовании в конце III века Британской империи[64]. «Согласие августов» получило дополнение в лице третьего правителя[65], что продемонстрировало явную недостаточность и двоих человек для решения всех проблем. Назначив в 293 г. цезарей «ввиду тяжести войн»[66] Диоклетиан, по одной точке зрения, предполагал, что то, что не удалось Максимиану – отвоевание Британии и северной Галлии, удастся Констанцию, так как убившего Караузия Аллекта терпеть в качестве правителя было уже нельзя[67]. Констанций с задачей справился, Аллект погиб, а целостность Империи была восстановлена окончательно. По другой точке зрения, отвоевание Британии целиком было инициативой Констанция и некоторой неожиданностью для Диоклетиана, который мог и не считать это стратегической или политической необходимостью. Вспомним, что в 407 г. после десятков лет полного равнодушия к проблемам Британии Римская империя по собственной инициативе оставила Альбион на произвол судьбы.

У молодого цезаря хватало забот и без британских узурпаторов. Во время войны с Аллектом он опасно оголил галльские границы, за что потом чудом не поплатился жизнью[68], сражаясь с огромным войском аламаннов, вторгшихся в землю лингонов, у их столицы Лангра. И это при том, что по признанию Т. Моммзена, аламанны еще появились слишком поздно[69]. Тем не менее Констанций сумел изгнать германцев обратно за Рейн и даже ненадолго принудил их очистить часть Декуматских полей. Однако изгнанных из Токсандрии за союз с Аллектом франков цезарь, заключив с ними новые соглашения, на имперские земли вернул. На рейнском участке римско-германского фронта вплоть до войн эпохи второй тетрархии (305–313) установилось спокойствие, что не преминули отметить римские панегиристы. На Дунае Диоклетиан в последние годы III и в первые годы IV в. много воевал с сарматами, что и отражено в принятом им титуле Sarmaticus Maximus, однако утверждать, что в этих войнах на стороне сарматов совершенно не участвовали германцы нельзя, кроме того в более поздних надписях он именовался и Gothicus maximus[70].

По свидетельству В. П. Будановой в первые годы резко интенсифицируются миграции и столкновения варварских племен у римской границы[71]. По-видимому, столкнувшись с серьезным сопротивлением римлян и обновленной системой укреплений, германцы занялись переделом уже захваченного у Империи в конце III в. На границах Pax Romana появляются все новые племена, и теперь вместо прежнего равнодушия к структуре меняющегося варварского мира в 297 г. по указанию Диоклетиана составляется список племен, куда вошли все известные к тому времени германские этнонимы[72]. Утверждение В. П. Будановой, что римляне и так никогда не оставались равнодушными к происходящему в варварском мире, не выдерживает критики и опровергается источниками[73]. Параллельно с этим начинаются первые войны между крупными племенными союзами за образование новых еще более крупных германских объединений, которые в перспективе могли бы подчинить себе не только обширные территории в Барбарикуме, но и на другом уровне претендовать на новые земли в Империи, куда пока постепенно просачивались мелкие группы германцев в надежде стать имперскими солдатами и военными поселенцами. При средней урожайности зерновых в 2–3 ц с гектара и примитивной подсечно-огневой системе земледелия[74] демографическое давление в варварском мире должно было быть огромным настолько, что плодородные земли Империи стоили любых неравноправных условий поселения на них. Крупные межгерманские столкновения позволили Риму впоследствии заключать союзы с одними племенами против других, что не требовало от Империи предоставления земель и даже серьезных военных усилий. Вновь укрепившийся авторитет Рима зачастую решал спорные вопросы варваров без войны.

До тех пор, пока германцы были уверены в обязательном своевременном адекватном ответе на любые их военные акции против Рима, система Диоклетиана работала очень эффективно, требуя расходов не на непосредственные военные действия, а на поддержание огромной армии и бюрократического аппарата на случай их возможного ведения. Никогда еще старая римская поговорка «Хочешь мира – готовься к войне» не приносила таких существенных результатов, что и по достоинству было оценено потомками. Аврелий Виктор в противовес современнику Диоклетиана Лактанцию считает налоговое бремя при Диоклетиане вполне приемлемым, хотя он, безусловно, знал о серьезном повышении государственных поборов всех видов в это время, но, учитывая эффект, оправдывал их[75]. Ожесточенно критикуя Диоклетиана, как гонителя христиан, Лактанций, пытаясь дискредитировать его еще и как государственного деятеля, резкое увеличение армии и налогов считал совершенно невыносимыми, а значит и ненужными[76]. Показателем уверенности и германцев, и римлян в сохранении установившегося положения является привлечение Констанцием I на свою службу отряда аламаннов под предводительством некоего Эрока, который после смерти бывшего хозяина деятельно помогал его сыну стать императором, явно рассчитывая на преемственность хороших отношений. В обстановке поутихшей непрерывной борьбы двух миров у первых лиц Империи появляется постоянные чисто германские отряды личных телохранителей[77].

Однако, еще раз задержав германцев в движении на юг и тем несколько снизив их миграционную активность, Рим вновь косвенно стимулировал их внутреннее развитие[78]. Германцы, переходя по выражению Г. Дельбрюка «от службы к вражде и от вражды к службе»[79] с Римом, деятельно использовали все вынужденные мирные передышки, перенимая у римлян хозяйственные и технологические навыки, накапливая знания об Империи.

Со смертью Констанция I в 306 г. начался долгий период войн между цезарями и августами, сменявшими друг друга. Добровольное отречение от власти удалось только Диоклетиану, другой август – Максимиан – оказался на него не способен. Никакие родственные связи, встречи и клятвы не смогли предотвратить ожесточенной борьбы за власть. Даже когда сын Констанция I Константин остался управлять целой империей вдвоем с Лицинием, установить «согласие августов» не удалось. Лициний был убит вопреки клятве Константина, и с 324 г. Константин правил единовластно. Непрекращающиеся войны 306–312 гг. позволили германцам еще раз проверить на прочность оборону запада Империи, однако Константин в 308–309 гг. разгромил вторгшихся в Галлию франков и аламаннов, взял в плен их вождей и предал мучительной смерти. И хотя впоследствии Юлиан говорил о том, что победы Константина Великого над варварами были незначительны и смешны, однако факта успешной обороны им Галлии в 305–312 гг. и незыблемости рейнской границы в последующие годы правления (благодаря действиям его сына Криспа[80], которого он казнил без причин и вопреки здравому смыслу[81]) отрицать нельзя.

Константин Великий, каким бы удачливым полководцем он не был в боях против варваров, проявил себя в основном в сражениях против соправителей. Самые блестящие победы его были одержаны над Максенцием и Лицинием, а не над франками и аламаннами, как это можно было бы сказать о его отце. Поэтому титул «Великий» он получил, естественно, за покровительство христианству (из-за этого негодовал Юлиан, предпочитавший видеть «Великим» Диоклетиана), хотя насколько он сам был христианином – вопрос неоднозначный. Второй его заслугой было основание новой столицы, которая окончательно сместила центр тяжести в Империи на Восток. Т. Моммзен кратко и ясно объясняет выбор места для нового столицы, причем делает это с идеологической и стратегической точки зрения[82]. Неизвестно, насколько сам Константин осознавал исторические последствия своего шага по основанию новой столицы. С какой бы алчностью он не грабил другие города Империи ради украшения старого Византия успеха его замыслу это не гарантировало. Ведь всего за 40 лет до этого выбранная Диоклетианом в качестве резиденции Никомедия (расположенная от Константинополя всего в 100 километрах) бесспорным центром всего римского мира так и не стала, несмотря на славу «новых Афин». Несмотря на сомнительность проекта, активная внешняя политика теперь проводилась только в интересах безопасности новой столицы. Константин обратился к проблемам на дунайском фронте.

На Дунае в 330-х годах Константин переселил большое число сарматов в пределы Империи, так как они были изгнаны в результате внутриплеменного конфликта, а затем воевал с готами[83], которые до этого довольно долгое время не предпринимали крупных военных акций против Империи, подобных тем, что были при Деции и Клавдии II Готском. В 332 г. Константин заключил победный мир с готами, который подтвердил право готов торговать с Империей на определенных условиях в обмен на поставку римлянам некоторого количества войск, выдачу заложников и признание некоторого усиления контроля Рима над племенами, заселившими бывшую Дакию. После этого конфликта Рим стал чаще вмешиваться в варварские споры и направлять германцев друг против друга[84]. Такая политика давала куда более существенные результаты, нежели собственно военные действия. Назначенный соправителем сын Константина Константин II в 331 г., по-видимому, принимает титул Alamannicus, впервые в истории Империи. Это еще одно свидетельство, насколько расширились знания друг о друге Рима и варваров, и насколько возрос военный престиж германцев. До этого императоры, над кем бы из германцев ни была одержана победа, принимали только титул Germanicus, и только готы «удостоились чести» наличия отдельного титула для римского императора Gothicus и даже Gothicus Maximus.

Таким образом, в первой трети IV в. германцами была опробована на прочность восстановленная Империя, причем, несмотря на крах тетрархии при первой же попытке организованно передать власть следующему поколению правителей, военные и дипломатические таланты императоров не позволили германцами внести хаос в римский мир. К этому времени уровень социально-экономического развития германцев был таков, что сделалось возможным строить относительно долгосрочные взаимоотношения с Империей на основе взаимного уважения. В римских источниках появляются новые сведения о германцах и новые имена, германцы активно включаются не только в торговлю с Римом, но и проникают в святая святых римской власти – в гвардию. Мир между двумя сосуществующими общностями стал возможен, так как на некоторое время установилось равновесие между напором новых племен на юг и включением приграничных германцев в Империю в качестве федератов.

Кроме того, образование новых защищенных рубежей Империи дало новый толчок к стабилизации, расширению и осознанию себя основных германских племенных союзов, что вскоре привело к затяжным межплеменным войнам, умело провоцируемым и поддерживаемым имперской дипломатией. Ранее это было невозможно из-за расплывчатости этнических и территориальных границ между германскими группировками. Перед ними впервые встал выбор – остановиться на достигнутом и защищать свои новые земли от посягательств других племен или продолжать натиск на Империю совместно с соседями с севера. Эта альтернатива расколола многие племенные союзы, в том числе готов и аламаннов. В свою очередь римляне навсегда отказались от политики принудительной очистки пограничных земель от германцев. Декуматские поля и Дакия были заселены вплоть до новых римских оборонительных рубежей. Мир был более выгоден для Империи, однако полезен он оказался в первую очередь германцам, что они и продемонстрировали в последующие годы IV в.

2.Смена приоритетов. Утрата равновесия

2.1 Военно-политические приоритеты наследников Константина

Уже в ходе борьбы Константина Великого за единовластие тетрархия была фактически ликвидирована. Попытка Диоклетиана разделить власть между талантливыми военачальниками, которые затем были связаны родственными узами, чтобы как-то гарантировать их от междоусобной войны, провалилась. Тем не менее, отказываться от системы разделения Империи на «зоны ответственности» для быстроты решения внешнеполитических вопросов было нельзя. Поэтому, несмотря на непререкаемое лидерство Константина в Империи в 324–337 гг., полностью единовластным правителем он не был ни дня. Старая тетрархия получила замену в лице четырех сыновей Константина, получавших один за другим титул цезаря, и его племянников, из которых Далмаций получил титул цезаря, а Ганнибалиан с титулом «благороднейший»[85] некоторое время управлял Арменией и окружающими ее союзными народами[86]. Таким образом, степень родства между соправителями была повышена до предела. Однако стабильности Империи это не принесло. Константин сам подал пример беспощадности ради власти трем своим наследникам, казнив своего старшего сына – Криспа, которому был обязан окончательной победой над Лицинием. Это было сделано в канун 20-летнего юбилея правления Константина[87], для того, чтобы показать, что по примеру Диоклетиана он от власти отказываться не собирается. Казнена была и императрица, которая верно прожила с Константином в браке 20 лет.

После некоторой растерянности, последовавшей за его смертью, когда факт кончины императора долго скрывался, сыновья Константина приступили к переделу наследства. Летом 337 г. во время резни, устроенной гвардией, были убиты двое братьев Константина Великого, семь его племянников и виднейшие патриции, после чего у руководившего этой акцией Констанция II, связанного с убитыми по воле отца еще и кровосмесительными по сути браками[88], остались только двое малолетних и беспомощных двоюродных братьев – Галл и Юлиан, которые имели, может быть, большие права на престол, чем потомство Константина[89]. Империя была поделена между тремя родными братьями, старшему из которых был 21 год, а младшему – 17. Средний из них – Констанций II стал управлять всем Востоком, где к удовольствию братьев сразу же увяз в тяжелых войнах с персами, возглавляемыми их возмужавшим царем Шапуром II.

Согласие августов продлилось очень недолго, уже в 340 г. в результате конфликта между правителями Запада – Константином II и Константом, виновным в котором исследователи признают то одного, то другого[90], Константин II был убит, и весь Запад оказался в руках Константа. Младший сын Константина Великого оказался способным полководцем и в первые годы правления одержал ряд побед над сарматами, франками и аламаннами, а также над активизировавшимися пиктами и скоттами, разорявшими Британию. Функцию охраны границы Констант выполнял очень хорошо, однако, в отличие от своего брата и отца, он не был политиком. Хотя позиция его по государственным вопросам была известна и отличалась суровостью, он не прикладывал никаких усилий, чтобы сохранить свою популярность. Мало того, он впал, по свидетельству Евтропия, в распутство, и вскоре его возненавидело и войско, и жители провинций, так как он назначал должностных лиц не по достоинству, а за деньги[91]. Престиж представителя династии Константина пал, и последовал еще один раунд попыток талантливых полководцев основать новую династию. Против Константа, занимавшегося уже в основном охотой, в январе 350 г. выступил Магненций, сын варвара, поселившегося в Галлии, популярный среди германских солдат, хотя сам он был бриттом. Констант во время бегства в Испанию был настигнут и убит. Германцы на римской службе впервые самостоятельно привели к власти своего человека. Перед Констанцием II встал выбор между судьбой своего рода и безопасностью Империи. Он выбрал интересы династии и начал войну против узурпатора, мстя за брата. Командование в войне против персов он передал Галлу, своему двоюродному брату, женив его на своей сестре. На Западе в это время появилось еще два претендента на трон, племянник Константина Великого Непоциан и ставленник иллирийских легионов старый военачальник Ветранион. Непоциан после 28 дней правления был убит Магненцием, а Ветранион, находившийся между варваром-узурпатором и сыном Константина Великого, после переговоров мирно отказался от своих претензий на власть. Первоначально он вместе с Магненцием предложил Констанцию II мирно разделить империю[92], однако после отказа последнего не пошел на вооруженный конфликт. Характерно, что источники называют Ветраниона глупцом, хотя с точки зрения обороны Империи это было очень умное решение.

Таким образом, Запад оказался целиком под властью Магненция, который уже начал выстраивать в своих владениях военную систему, назначив своего брата Деценция цезарем[93], Восток же вместе с отборными иллирийскими войсками остался под властью Констанция II. Силы двух августов были, по-видимому, равны, однако Констанций не остановился перед перспективой невиданной по масштабам войны внутри Империи. Очень похожий на своего отца удачливостью в междоусобных войнах, Констанций II в кампаниях 351–353 гг., кульминацией которых явилась битва при Мурсе в сентябре 351 г., заставил Магненция, бежавшего в Лугдун, а затем и Деценция совершить самоубийство. В этих войнах погибло такое количество профессиональных солдат, что Евтропий, Аврелий Виктор, Зосим и Орозий подчеркивают роковое значение битвы при Мурсе для обороны Империи[94]. Т. Моммзен, естественно, отстаивает ключевое значение германцев в этой борьбе и поражение их претендента Магненция сводит к распрям среди самих германцев, так как аламанны, в отличие от франков, склонились на сторону Констанция II. Однако вряд ли они сделали это под влиянием «волшебства принципа законности»[95], как это можно утверждать относительно солдат Ветраниона. Впрочем, в том, что зерна, посеянные Константином Великим (имеется в виду возвышение варваров в римской армии) дали первые всходы, Т. Моммзен абсолютно прав[96], от германцев, поставивших на трон Магненция, было недалеко и до полного уничтожения императорской власти на Западе

Скорее всего, Констанций II позволил варварам разорять неконтролируемые им земли Галлии, чтобы отвлечь Магненция и Деценция и не допустить массового притока к ним германских добровольцев. Аламанны воспользовались этим приглашением и, перейдя Рейн, примерно с 350 г. стали заселять территорию современного Эльзаса, успешно разоряя Галлию. В 353 г. аламаннский царь Хнодомар разгромил Деценция «в правильном бою»[97] (что уже показывает, насколько усилились германские племена) и тем покончил с последствиями узурпаторства Магненция. Однако скоро выяснилось, что и после поражения Магненция аламанны и часть франков не собираются прекращать боевые действия. Остановить вырвавшихся на оперативный простор Галлии германцев было непросто, желание Констанция II любой ценой вырвать власть из рук узурпатора привело к полному крушению рейнского оборонительного рубежа. На Востоке опасно долго и до глупости жестоко правил Галл, у которого не было оснований любить царственного двоюродного брата. Интересы сердца новой Империи звали победителя на Восток, поэтому ему некогда было вести долгие и крупномасштабные войны против аламаннских отрядов, рассеявшихся по всей Галлии. Поэтому Констанций II ограничился показной, но малоэффективной и непродолжительной кампанией против той части аламаннов, которая за некоторое вознаграждение была согласна восстановить старое положение союзников, живущих за пределами имперской территории. Войско, зная, что Констанций II удачлив только в междоусобных войнах, после его речи согласилось на мир[98], наверное, осознавая его непрестижность для великой державы. Огромное войско Хнодомара в переговорах совершенно не нуждалось, Констанций II же спешил свергнуть Галла, который свою задачу – сохранение власти в руках дома Константина на Востоке, пока август восстанавливает единство Империи, уже выполнил. Аммиан совершенно справедливо замечает, что «бремя остальных забот», а это в первую очередь безопасность Галлии, Констанций попросту «сбросил»[99].

Вся история кампании против Магненция показывает, насколько далек был Констанций II по своим военно-политическим приоритетам не только от Диоклетиана, но даже и от Константина. Этот император, наверное, был первым чисто византийским правителем, так как заботился исключительно о Востоке. Иллирия интересовала его только как регион, поставляющий лучших солдат, и в каком-то смысле родина, Италия и Рим защищались им в силу традиции. Если против варваров, действовавших в Реции и угрожавших в первую очередь Апеннинскому полуострову, Констанций II выступал достаточно оперативно и пожалуй удачно, приписывая все успехи своих военачальников себе, то все земли западнее Медиолана, дальше которого император почти никогда не заезжал, разорялись при «попустительстве властей»[100]. Конечно, Реция – следующий за Декуматскими полями ключ к системе обороны по обеим рекам[101], однако значение Галлии не менее велико, хотя и в другом, экономическом и демографическом плане. Однако, легко устранив Галла, Констанций II, желая остаться единовластным императором, должен был принять меры для обороны Запада. В живых остался только один родственник императора – Юлиан, который немедленно попал под подозрение в сочувствии своему казненному брату, отпускать его на Запад было опасно. Вместо него для решения галльских проблем в 355 г. был направлен высокопоставленный военный, франк по происхождению Сильван, который перед битвой при Мурсе очень вовремя перешел на сторону Констанция.

Вскоре интригами других военачальников Сильван был оклеветан и поставлен перед обычным выбором: смерть или диадема. Он выбрал последнее, причем Галлия склонялась на его сторону, так как наконец почувствовала человека, способного заняться местными проблемами и решить их. Однако на 28-й день своего правления Сильван был убит подкупленными солдатами, система обороны на Рейне была полностью разрушена[102], и появившийся было шанс исправить это, был упущен. Аламанны и франки вновь устремились в Галлию, захватив Колонию Агриппину. Констанций II был вынужден возвести в ранг цезаря Юлиана и отправить его в Галлию, надеясь, что либо неопытный правитель быстро себя дискредитирует и погибнет, либо Галлия наконец будет надежно укреплена, и тогда Юлиан, как более ненужный Констанцию, будет ликвидирован так же, как и Галл. Не посылать никого значило обречь себя на появление новых узурпаторов, которые могли быть куда более опасны, нежели 24-летний философ, полный профан в военном деле, который к тому же изначально был поставлен под контроль местных, верных Констанцию чиновников.

Дальнейшие события очень хорошо, хоть и не всегда беспристрастно описывает Аммиан Марцеллин. Юлиан, к большому удивлению элиты Империи, оказался способным военачальником и харизматическим лидером, во всяком случае, широко известная победа при Аргенторате в 357 г. была одержана благодаря способности молодого полководца остановить бегущих солдат и вселить в них уверенность в успехе. Попытки Г. Дельбрюка сделать из безоговорочной победы римлян над втрое превосходящими силами аламаннов кровопролитное сражение, в котором римляне с большими потерями одолели уступавших им в численности германцев, неубедительны и явно тенденциозны[103]. Во всяком случае, даже проникнутый германским национализмом Т. Моммзен сведения Аммиана о количестве войск и потерях нисколько не оспаривает[104].

Юлиана не смутили и не сломили первые неудачи, когда он оказывался на краю гибели, не остановило предательское поведение полководца Барбациона, которое и вынудило его сражаться при невыгодном соотношении сил. Молодой цезарь был не только удачливым победителем варварских орд, он заботился об обустройстве и восстановлении Галлии, восстановил подвоз хлеба, очистил Рейн от франкских пиратов, снизил в несколько раз налоги, привел запущенную провинцию к процветанию. Он действовал последовательно, заботясь о долговременной перспективе, переходил Рейн и провел глубокий рейд вглубь Германии, то есть сделал римскую оборону на некоторое время активной, в некотором смысле он даже попытался вернуть контроль над Декуматскими полями[105]. Поначалу Юлиан совершенно не претендовал на большую власть в своей половине Империи, так как при подозрительности и доходящем до абсурда желании Констанция II сохранить единовластие[106] это было смертельно опасно. Император же начал опасаться и завидовать Юлиану, который охотно делился с ним плодами своих побед и признавал п

Здесь опубликована для ознакомления часть дипломной работы "Римско-германское противостояние в IV в. н. э". Эта работа найдена в открытых источниках Интернет. А это значит, что если попытаться её защитить, то она 100% не пройдёт проверку российских ВУЗов на плагиат и её не примет ваш руководитель дипломной работы!
Если у вас нет возможности самостоятельно написать дипломную - закажите её написание опытному автору»


Просмотров: 484

Другие дипломные работы по специальности "История":

Российско-китайские отношения: история и современность

Смотреть работу >>

Внешняя политика Франции в конце XIX – начале XX веков

Смотреть работу >>

Советско-германские отношения в 1920 – начале 30-х гг

Смотреть работу >>

Польша от 1914 года к началу второй мировой войны

Смотреть работу >>

Социально-экономические аспекты традиционной структуры Казахстана в 20-30 годы ХХ века

Смотреть работу >>